Александр ТОМКОВИЧ. ЖЕНЩИНЫ

Когда я только приступал к работе над этим проектом, журналист Саша Федута посоветовал начать его очерком о моей маме, которой, к сожалению, уже нет. Мысль хорошая. Поначалу  так и собирался сделать, но потом понял, что в этом нет смысла. В данных интервью есть именно то, о чем  хотелось сказать.
И еще. Пользуясь случаем, хочу выразить признательность Ирине Соколовой, которая посодействовала интервью, которое и открывает эту книгу.

Светлана АЛЕКСИЕВИЧ

8 июня я записал свой вариант интервью. А  20 октября Светлана Александровна  передала свой, и он по сути совершенно другой. Авторскую лексику и пунктуацию  решил сохранить полностью.

- Начнем с детства. Ваша жизнь настолько «раскручена», и мы, кажется, знаем о ней все.

-(Смеется.) Я не очень люблю читать о себе, это все равно, что слушать свой голос – никогда не нравится. Поэтому всегда благодарна и восхищена героями своих книг, тем, как они часто предельно откровенны – иногда мне кажется, что я бы так не смогла. (Задумывается.) Да, наверное, они честнее меня. Я иногда … и даже часто припрятываю свою жизнь… может, в силу публичности. Нельзя же все время жить на сцене, в собственном театре.

Отец мой – белорус из Полесья, а мать – украинка. Родилась 31 мая 1948 года в Ивано-Франковске, где в то время служил отец. Там он и женился на красивой украинке. А на фронт отец ушел со второго курса журфака или, как он тогда назывался – КИЖ (коммунистический институт журналистики). Помню, папа рассказывал, что когда они возвращались с летних каникул, то половины преподавателей уже не было – их посадили за это время. А еще он вспоминал молодого преподавателя по истории журналистики Марка Соломоновича Зерницкого. И надо же! Когда я поступила в БГУ на факультет журналистики, то на первой же лекции этот Марк Соломонович Зерницкий спросил: « Это был ваш отец? Я его хорошо помню – талантливый парень!» И тогда я поняла, как здорово встречать людей, которые помнят наших родителей молодыми. Об Ивано-Франковске отец  (он еще жив, к счастью) до сих пор вспоминает с ужасом, потому что советских освободителей, которыми они себя считали, бандеровцы ( украинские лесные братья) не только стреляли, но и резали по ночам ножами, рубили топором. Тогда это были бандиты, а сейчас народные герои. Мы выросли в одной истории, а живем в другой – это уж ладно! У нас еще есть время, но нашим родителям каково? Погибали от пуль и ножей за одну историю, а дожив до глубокой старости, умирают в другой. История в движении. И если что-то есть в ней вечное, то это – добро. Вот еще один отцовский рассказ. Мне не было года и я умирала от рахита, потому что местное население ничего не продавало советским офицерам и их семьям. А меня могло спасти только козье молоко (так говорил врач). И тогда мой  отец вместе со своими друзьями пошел в женский монастырь. Заперт. Стучали - не открывают. Тогда по спинам своих товарищей отец перебрался через стену монастыря. Нашел настоятельницу и стал перед ней на колени: « Пусть я – враг. Меня убейте! Но спасите ребенка… Вы же люди Бога…» Настоятельница долго молчала, а потом  сказала: «Ты больше сюда не приходи, а твоей жене мы будем давать каждое утро пол-литра козьего молока».  Вот эти пол-литра молока и оставляют нас людьми  в любом кошмаре… даже в самом страшном – в гражданской войне. И эту историю я пишу, выслушиваю  и сохраняю в человеческих голосах. Живую «очеловеченную» историю.

Несколько лет назад я  была в Ивано-Франковске, когда японское телевидение «Энич-кэй» снимало обо мне фильм. Потрогала стены монастыря…

В Беларусь наша семья вернулась после 50-х. Отец работал журналистом, затем лектором в Полесском обкоме партии.  Уже готовили его документы на должность секретаря обкома партии,  и тут обнаружилось, что мамина родная сестра сидит в лагере. Вся вина ее была в том,  что она осталась на оккупированной украинской территории (как будто  люди сами остались, а не доблестная советская армия их бросила на произвол судьбы), и до войны преподавала в школе немецкий язык. И когда немцы заходили в их деревню, то ее просили вести с ними переговоры: «У нас партизан нет. У нас только старики и дети». Ее знание языка спасло деревню, но не спасло ее после войны. После войны особисты с ней говорили на русском: « Зачем ты учила немецкий? Знала, что начнется война?» Это теперь кажется смешно… через шестьдесят лет… А тогда отцу сказали: или разводишься с женой, или … клади партбилет… Отца спас его военный друг Лобанок, в то время секретарь ЦК. Он помог отцу сохранить партбилет и уехать в деревню директором школы.  Отец мой из верующих коммунистов, хранит партбилет до сих пор, но он очень любил мою мать. И любовь победила. Это был второй мой урок на человека… Я поняла  окончательно, когда выросла и много думала об этом: человеком можно остаться всегда. Хотя как-то услышала от одного из своих героев (и это есть у меня в книге): «Человека в человеке немного. Ножку венского стула в задний проход, как мне – и человека нет. Мне мочились и кричали в ухо: называй  «своих друзей… умных вспоминай». И я вспоминал…». Этот человек 17 лет отсидел на Колыме, и я ему не оппонент. Он был там и узнал то, что человеку знать не надо. Мне, наверное, просто в жизни везло: мое сердце учили добром… В детстве я была застенчивая, и моя украинская бабушка учила меня: «Ты людей не бойся…Ты смело иди к человеку, но будь в его душе, как в храме…»

А тема оккупации – это большая и еще закрытая у нас тема.  Я когда-то немного о ней сказала и, помню, как на меня обрушились именитые партизанские командиры: не тронь святое. А я сказала о том, что с детства слышала: как боялись днем немцев, а ночью партизан. Как сразу же после войны пошли эшелоны с «оккупированными» на Север… Как мне одна минская подпольщица рассказывала, что после войны ее вызвали в школу, где учился ее сын и попросили: «… не обижайтесь, но мы вашего сына переведем в другой класс. Этот класс самый лучший в школе, а ваш сын все-таки жил «под немцами».

Если ты был в оккупации, значит, ты с клеймом. А если ты постирал белье немецким солдатам, чтобы заработать денег и покормить голодающих детей, то ты – пособник врага.

 Людмила Михайловна Кашечкина, минская подпольщица, героиня французского Сопротивления, без слез не могла вспоминать, как она после войны вернулась и узнала, что ее муж сидит. А она приехала  вся в орденах, вместе с мужем они были в минском подполье. Она пошла к следователю НКВД, который вел  дело ее мужа, и это был тот самый следователь, который вел его дело до войны, и он ей кричал:  «Французская проститутка!».  Если до войны ее мужу в НКВД сломали одно ребро, то после войны, когда его снова взяли и пока она его оттуда выцарапала, ему сломали второе ребро и отбили почки. Ей вернули больного старика.

С белорусской стороны у нас почти не осталось родственников – бабушка, мать отца, погибла в партизанах от тифа, два брата отца пропали без вести где-то на фронте, две семьи дальних родственников сожгли в их домах за связь с партизанами… Я выросла в послевоенной белорусской деревне и помню, как мало там было мужчин. В памяти одни старые женщины, может быть, они были молодыми, но казались мне старыми … от слез, от беды, от работы. С тех пор я любой деревенской старухе готова в ноги поклониться – как иконе.

Мы часто говорим «народ – герой», «народ – победитель», но никто не любит вспоминать, как  народ  унижали. Это еще темные страницы нашей истории. Нам открыли только одну грань – героическую. Может быть, я когда-нибудь напишу о том, как было жить в партизанском отряде красивой девушке… и что было с ней, если она понравилась командиру… Это надо было выполнять, как приказ… А если нет… Могли и убить… Поэтому только одного партизанского командира за это и судили… Да и судили только потому, что брат той девушки  был Герой Советского Союза. Из Москвы. Но делу не дали огласки, у Победы должно быть красивое лицо...

Так что видите – у меня нет моей биографии, отдельной от моих книг.

- Тема ваших книг: мифы и человек… страдания и человек… зло и человек… Можно так сформулировать ваш замысел?

- Что я делаю тридцать лет? Из книги в книгу  пишу, скажем так,  автобиографию Утопии… коммунистической идеи. Историю красного человека. И эту историю рассказывает сам человек, палач и жертва одновременно. Я думаю, что вся наша беда в том, что палач и жертвы – это одни и те же люди. Гениальная большевистская задумка, я бы не приписывала эту идею только одному Сталину:  сначала – палач и жертва, а потом этот же палач превращается в жертву и идет теми же путями ада. И судить некого. Идею что ли судить? Но она же в голове конкретных людей… Часто хороших, очень хороших людей… родных.

Я помню, как те же японцы приехали к моим родителям. Первый вопрос отцу: «Вы коммунист?»

- Был и остаюсь коммунистом. Ничего лучше красного знамени нет. Да, конечно, были ошибки…

- А вот ваша дочь антикоммунистка. Как вы к этому относитесь?

-  Я ее люблю… горжусь… Но мы с ней всегда спорим. Она не любит Лукашенко, а я голосую за него. Он сохраняет прежнюю страну…

Я тоже люблю своего отца, но мы  с ним не слышим друг друга. Диалог не получается. Хотя он – учитель истории и сам признается, что на его памяти историю уже переписывали четыре раза. У нас непредсказуемо не только будущее, но и прошлое. Все равно он хочет остаться в своем времени… дожить в нем… Все-таки был он «советский человек», и у него были свои представления о ценностях жизни, о героях и мучениках. И не так легко ему выйти из-под наркоза идеи, и, давайте будем честны, социалистическая идея не так уж  проста и примитивна, как нам казалось – в ней есть и правда и романтизм… и кровь и Колыма. И вообще, я все чаще думаю, какие мы были романтики двадцать лет назад: нам казалось, что рухнет кремлевская стена и мы –  свободны. А выходит, что все дело не в идее, а человеке. Опять все упирается в человека. В культуру. Если Флобер говорил о себе, что «я - человек-перо», то я – человек-ухо. Разговариваю с людьми, слушаю улицу, наши ночные бдения на кухне и вижу в одном человеке два человека.

Пример из  «У войны неженское лицо». Женщина плачет и тихо рассказывает… как после войны не могла ходить в мясные магазины, видеть разделанное мясо, потому что она на войне была санинструктором и видела, как от человека остается полведра теплых ошметков… И о том, какие странные животные лошади… как лошадь никогда  не может наступить на мертвого человека, и как по-человечески они стонут, когда ранены… и плачут… Господи! Да в каждом  ее слове – глубина Достоевского. А  потом с ней, с этой женщиной, мы   заговорили о Горбачеве,  Ельцине… И это уже совсем другой человек, враз попростевший и поглупевший, смиренный и испуганный: мы песочек маленький… мы не виноваты… Когда-то я знала, что страдание возвышает человека,  теперь я в этом не уверена. Страдание отдельно, а жизнь отдельно. И все опять повторяется… война… диктатура…  Сидим с моей подругой (дипломатический работник) в моем деревенском доме (когда-то  купила, чтобы жить среди природы и естественных людей, среди животных, наконец - потому что природа и животные  там, где Бог – это совершенно). Так вот сидим мы с ней… Заходит во двор сосед – пчеловод, рыбак, цветной рассказчик – и, увидев американку, сразу о политике: мол, Лукашенко любит народ и защищает его от американцев… и от русских… Все нас грабят, а мы вот хорошие. Гостья спрашивает: «А это ваш двор напротив?»- «Да».  «А почему там такая грязь и навоз  на улицу выбрасываете из коровника…  И забор хороший не поставите, хотя лес кругом? Кто виноват? Русские или американцы…» Сосед обозлился…. Чтобы ответить, надо думать, а думать не приучили. Их учили только верить. Будешь верить – получишь пайку.

И я иду за этим человеком… за «соседом по времени»… пусть останется в слове не обнаженная идея и холодные события, а эта  пропущенная история (она обычно исчезает в великом) наших чувств  - во что верили, чего боялись… Какими мы стали…

-Все знают, что вас долго не печатали в советское время и уже 13 лет не печатают при нынешнем режиме. Вас судили за честную книгу об Афганистане. От всего этого можно устать. Вы никогда не жалели, что стали писателем? Что вам помогает идти?

- Ответ будет банальный… банальный и простой… Помогает любовь. Я люблю вглядываться в просто жизнь, в просто человека. Я люблю жить. Люблю жить до азарта. Иногда подойду утром к окну и радость – еще одно утро… еще один рассвет… И я слышу крики чаек над Свислочью. И вот солнце всходит…

Я пишу… Вернее, хочу писать такие книги, чтобы каждая была как бы написана новым человеком. Мне не интересно делать то, что я уже умею делать, поэтому свои книги пишу подолгу – 7-8 лет. За тридцать лет  написала только четыре книги, но они переведены на десятки разных языков во всем мире. Существует уже больше ста изданий. Я книги не пишу, я ими проживаю жизнь. Это и мой путь. Я даже не знаю, кем бы я была, не стань журналисткой, то есть я добываю материал журналистскими методами, но делаю из него литературу. Если бы я не писала, то, думаю, стала бы учительницей. Мой прадед был учителем … учился вместе с Якубом Коласом. Отец и мать  учителя… То, чем я сейчас занимаюсь,  тоже в какой-то степени учительство. Я еще из тех «бывших» писателей, которые не боялись брать на себя риск просветительства и не превращали литературу в игру. В знаки. Это хорошо, что я прошла хорошую журналистскую школу – в «Сельской газете»,  в журнале «Неман». Учила не газета, учили люди. Мне повезло на учителей: Алесь Адамович   -  с  его европейским и толстовским  взглядом на мир, Василь Быков, Вячеслав Кондратьев… гениальный русский режиссер Анатолий Эфрос… Нет! Я счастливый человек! Мне нравится жить, и мне все время встречаются люди, которые любят жить… Счастье — это целый мир. Нам о нем не говорили… и мы о нем мало знаем. О том, сколько в этом мире уголков, окон, дверей, ключиков. Складских помещений. Это потрясающий мир,  у нас   очень смутное представление о нем. В книге «Цинковые мальчики» солдат, вернувшийся из Афганистана, так об этом говорит: «Когда у меня родился ребенок, я так нюхал эти пеленки… Так бежал домой, чтобы услышать этот запах. Это был запах счастья».

Это так важно. Нам надо перебить запах смерти, среди которого мы выросли.

Но я не люблю, когда слышу: вы мужественная, на вашем месте…  Когда у меня от рака умирала сестра в тридцать пять лет, и я ближе познакомилась с хирургами-онкологами, то навсегда освободилась от всякой своей особенности. Попробуйте ребенку сказать, что он смертельно болен… попробуйте это сказать его матери! Просто  у нас профессия  с повышенной долей риска… И я - не герой! В том же Афганистане, куда я поехала и откуда вернулась абсолютно свободным человеком, был случай, когда я пошла с нашей делегацией раздавать игрушки и вещи в наш госпиталь. Идет мне навстречу молодая афганка с ребенком на руках, я отдаю ему плюшевого мишку, он берет его зубами. Спрашиваю: «Почему зубами?» Женщина сдергивает с него одеяльце и я вижу – ребенок  без рук и без ног. «Это твои… русские сделали…» - кричит она. И я… Я падаю в обморок… Или когда наших  ребят ложками сгребали с брони, чтобы хоть что-то родное положить вместе с землей в гробы, которые отвезут их матерям… Да, я могу это без конца продолжать… Как одна из матерей уже в Минске стучала  в беспамятстве в цинковый гроб: « Ты  ли там, сынок? Ты ли там, сынок? Гроб такой маленький, а ты был под два метра…» Когда ее познакомили со мной, она, захлебываясь слезами, выла, именно выла, а не плакала: «Напишите правду… Их даже стрелять не научили, а отправили на войну. Он не в тир  ходил, а дачу генералу ремонтировал. И его «отстреляли в первый же месяц, как куропатку…» И я это написала… и меня судили за эту книгу, что я «оклеветала» советских героев. Как будто не было одного миллиона афганцев. Я прихожу в суд… и кого я там вижу среди тех, кто подал иск? Я вижу там эту мать… Спрашиваю у нее: «А вы  почему тут? Я написала правду, о которой вы говорили…» Она мне отвечает ...  как зомби… «Мне не  нужна твоя правда, мне нужен «сын-герой». Это самое страшное для художника. Конфликт с властью … с царем… он был всегда, художник к нему не готов. А что сказать этой матери? Даже смерть сына не открыла ей глаза…не сделала свободной…

-А с каким чувством вы живете сегодня?

- Да я вот уже час вам об этом рассказываю. Дописываю книгу «Время sekond hand (история красного человека)»

Что с нами произошло за эти двадцать лет, когда кончилась красная цивилизация. Мы в постсоветском пространстве… Перескажу слова  художника Ильи Кабакова, которые люблю: раньше мы боролись с чудовищем, веря, что все изменится, когда мы его победим. Мы победили чудовище – оглянулись, а надо жить с крысами, то есть вместо одного монстра, вылезли полчища монстров. И жить мы с ними не умеем. Вместо идеи теперь говорят о долларе…  о «мерседесе»… Не стыдно стало хвастаться (русский олигарх), что у него позолоченный унитаз. И никто не скажет вслух, что это стыдно. Что стыдно молчать, когда президент, как председатель захудалого колхоза, орет и унижает принародно премьера… и говорит «я построил», «я купил»…

Когда приезжаешь в Беларусь, ощущение такое, что было путешествие на машине времени. Русская элита  тоже не осмыслила происходящее, а мы и подавно.  Ничего нового не появилось. Только лозунги времен «старой» «Нашай нiвы». Ни новой упаковки, ни новых подходов. На митинги оппозиции ходят одни и те же люди (как правило, активисты), и их количество не растет. Культ потребления…  страна превратилась в  желудок. Сегодня можно  заработать. В той же деревне держать по нескольку свиней или коров. Думали, что люди бросятся учиться свободе, а они бросились жить. Вульгарный период. Все хотят все попробовать: евроремонты, путешествия в пляжное зарубежье и т.д. Недавно была в одном строительном магазине, а там  работает мой знакомый. Он рассказывал, что они открыты даже по выходным дням. Люди сегодня не на площадях, а в строительных магазинах. Помните 90-е… люди ходили по магазинам, как по театрам. Новая одежда… еда… вещи…  Я наблюдала такую картину: одна женщина вышла ошеломленная на улицу: гранату бы сюда. Логика проста – она купить не может, а хочется. Агрессия вечной жертвы.

Лукашенко – более сложная фигура, чем некоторые думают. Он действительно остановил время… а наша нация крестьянская, она боится перемен. Нас ждут трудные времена, как у тех, кто опоздал в истории. Но я  - не политик, я – художник… Летописец… Я стараюсь честно писать время…

Материал подготовлен 23 октября 2007 года.

 

Марина БОГДАНОВИЧ

Ее знают как одну из самых яростных и искренних оппозиционерок, но наш разговор с Мариной Богданович не об этом. <Спидинфо>, наверняка бы, сказал, что о сексе. Я же хочу сказать более деликатно - о любви.

-  В чем суть женского счастья?

- А разве может счастье быть женским или мужским?
Для меня счастье, когда не болеют близкие, когда я понимаю, как могу, мягко направляя, помочь своим детям развить  способности. В том, что умею держать удар, не терять чувство собственного достоинства. В любимых книгах, хорошей музыке. Счастье получать результат в работе, особенно когда он достигается за счет интеллектуального превосходства, самоорганизации, умения мотивировать людей. Счастье, это то, что я каждое утро просыпаюсь с радостью, улыбаюсь. Иногда на улице могу попрыгать на одной ноге, часто мурлыкаю что-то себе под нос. Счастье, что люблю жизнь и все, что она посылает мне принимаю с благодарностью. Счастье, что научилась прощать. Что немного умнею,  хотя и переживаю, когда обо мне говорят люди, которые ничего не знают. Но, судя по растущему качеству врагов, начинаю что-то в этой жизни делать осмысленно, не обращая внимания на мнение авторитетов. Счастье, что Бог дал сил и разума не сломаться, когда было трудно и тяжело. Выстоять самой во всех ситуациях, вырастить и воспитать детей.

А вот для моей дочери Маши счастье - это когда мама дома, мы вместе читаем книги или смотрим, обнявшись, телевизор.

Счастье - это своеобразная мозаика. Помнишь, в нашем детстве были такие трубочки -калейдоскоп: смотришь, вертишь, складываются разные узоры.

Для кого-то с годами они стали картонками с насыпанными цветными стеклышками, а для меня это невообразимо красивые узоры, которые складываются из множества бриллиантиков, кристалликов необыкновенной чистоты. Я до сих пор отношусь  так же радостно и искренно к жизни, точно знаю и всегда верю, что следующий поворот трубочки сложит узор еще красивее.

Мой детский интерес сохранился.

- Насколько я помню, у вас двое детей:

- Совершенно верно.

Сыну Паше уже двадцать один год, дочери - десять.

 Они у меня абсолютно разные.

Причем все люди, которые меня давно знают, в курсе, что я специально выходила второй раз замуж, чтобы родилась дочь.

Наверно потому, что мой папа эстонец, а эстонцы сохранили особое отношение  к дому, традициям. Для меня мое жилище, мои близкие очень важны, ведь я стержень семьи, ее мозг, хранительница  семейного очага.

Но при этом запросто могу управлять коллективом в 500 человек. Руководить избирательной кампанией республиканского уровня, оставаться спокойной в любой, самой опасной ситуации, играть на фортепиано, любить оперу, читать книги по философии, проводить пресс-конференции, требовать и заставлять подчиняться очень жестких и важных мужчин. При этом следует помнить, что я хорошо умею  готовить курицу, печь печенье.

Прочие дела этому не мешают, жаль только времени на все катастрофически не хватает.

 Вот сегодня я пришла в партийный офис и рассказываю, что вчера, когда меня в очередной раз забирал ОМОН, звонила дочь, у нее какие-то проблемы. Я, естественно, предложила поговорить об этом позже. Прихожу домой - дочь заплаканная, она натерла ногу, а я с ней не стала разговаривать. Переживаю из-за этого.

- Если можно, насчет количества браков, пожалуйста, подробнее:

- Я выросла в обыкновенной советской семье, где были четкие моральные устои. Если ты влюбляешься и хочешь заниматься сексом, то должен быть штамп в паспорте. Обязательно.

Я была студенткой политехнического института. Меня туда отправили <присматривать> за старшим братом, который был уже на пятом курсе. Как он мне однажды сказал: ты выглядела такой недотрогой, что к тебе было страшно подходить.

Но в реальности все было не совсем так. Со стороны сильного пола была куча знаков внимания. А если вспомнить, что на втором курсе участвовала в показах моделей, то поклонников более чем хватало.

На третьем курсе  вышла замуж. Через год у меня родился сын.

Представьте: я студентка дневного отделения, маленький ребенок, муж Игорь (тоже студент), плюс по ночам  подрабатываю санитаркой.

Мы поехали с мужем вместе по моему распределению и вскоре расстались. Я всю свою жизнь ставлю себе высокую планку, расту, развиваюсь и не приветствую, когда человек рядом с тобой остается на одном и том же уровне. Разводились фундаментально, с третьего раза. На развод подавала я.

Сейчас понимаю, каким это было для него оскорблением, ибо мужчинам особенно больно, когда их оставляют женщины. Причем уходят не к другому мужчине, а предпочитают остаться одной. Слава Богу у него потом было все хорошо. С тех пор он со мной не разговаривает. Говорят, что ненавидят те, кто любит до сих пор.

И еще один мой принцип: я ухожу от мужей, ничего из совместно нажитого не забрав, только самое для меня ценное - детей. И еще ни разу не пожалела, что так уходила.

Безусловно, в моей личной жизни есть много тайн.

:Тогда мне было всего двадцать пять лет. Молодая красивая женщина с высшим образованием.  Была депутатом городского Совета, членом президиума.

То есть постоянно находилась на виду. Комплименты, цветы, знаки внимания. Конечно же, принимала их с радостью, но сердце занял только один мужчина. Причем так надолго, что ни 10 ни 15 лет наших сложных отношений не унесли чувства. Я благодарна Богу за то, что смогла испытать настоящую любовь.

Наверное, поэтому не увела его из семьи. Не захотела делать несчастной другую женщину. Это было бы нечестно, хотя бы потому, что я была моложе ее на 15 лет. И могла еще раз устроить  свою личную жизнь. А она, привыкшая к комфорту жизни за мужем, большим начальником, - нет.

Я никогда не уступлю сильному. Независимо от того, кто это - президент, омоновец или бандит. Но многое прощаю и могу уступить тем, кто слабее меня. Пытаясь сбежать от любви и, наверное, от себя, вышла второй раз замуж.

Второй муж был моложе на восемь лет. Двухметровый красавец. Владимир прекрасно рисует, из очень хорошей семьи.

Два года он меня встречал с работы и провожал домой. В два часа ночи топал через весь город. Это не <серенады под луной>, это поступки.

Мы замечательно прожили около пяти лет, но на большее меня не хватило.

Когда дочери было четыре месяца, стала предпринимателем, пошла на рынок торговать, кормить семью. Через два года решила получить второе высшее образование. Второй развод - мое решение, я опять ушла. Почти 10 лет мой второй муж ждет, что я к нему вернусь.

:В этом году я работала на выборах в России. Работа требовала максимальной сосредоточенности,  из подчиненных нужно было  выжать максимальный результат.  И я его получила.

 Даже когда меня забирает ОМОН, я думаю о дезодоранте и пилочке для ногтей в моей сумочке. Я понимаю, что меня могут избить, но считаю, что опускаться до плохого внешнего вида просто не имею права.

- Уверен, что они тоже понимают, что вы не только оппозиционерка:

- На тех, кто с другой стороны, я смотрю спокойно и всегда придерживаюсь точки зрения, что они такие же люди, как и те, ради которых я выхожу на площадь, организовываю митинг, протестую.

Те, кто с нами борется, - все разные.

 Часть из них считают себя патриотами, которые защищают страну от американцев, желающих <поставить Беларусь на колени>.

Другие - совершенно адекватные люди. Они улыбаются, когда я шучу, реагируют на мои слова и поступки. И да простят меня феминистки, часто в отношениях с силовиками я пользуюсь тем, что  женщина. Даже если меня задержали и  выпускают из милицейского уазика, то всегда жду, когда  откроют дверь, подадут руку.

Кстати, часто я заставляю вспомнить о мужской сущности и многих коллег-оппозиционеров.

- Получается?

- Безусловно.

Некоторые говорят, что не могут на меня реагировать только как на соратника в политической борьбе. Мне нравится, когда мне целуют руку, и не нравится, когда говорят: <Мужественная женщина Марина Богданович: Мужчина в юбке:>

- Извините за вопрос. А как насчет романов в данный момент?

- Все нормально.

Только нужно учесть, что я принципиально против каких-либо отношений на работе.
Последний мой роман связан с хорошим человеком. Он финансовый директор крупной канадской компании, сейчас живет и работает в Москве.

Ждал, пока закончится  моя работа на выборах, и сделал  предложение. Я приехала в Москву. Замечательно там прожила три дня, а потом вернулась в <проблемную> Беларусь, где многие мои коллеги были арестованы.

Так наши отношения прекратились. Жаль. Каждое утро он звонил, специально для меня подносил  трубку к музыкальному центру, где звучали мои любимые мелодии.  Телефонные звонки, подарки, цветы и музыка. Очень достойный уважения человек с интересным кругом общения, лично знаком со многими мировыми музыкантами, с обожаемым мной Джо Кокером.

- И вы от всего этого отказались?

- Да. Нормальные женщины меня просто не понимают.

- Если можно еще раз, пожалуйста, сформулируйте, зачем вы пришли в политику?

- Сложно ответить коротко. Часто труднее самому себе объяснить, почему поступаешь нелогично, выбирая дорогу, которая труднее.

Мой путь в политику - с самого детства, играя с мальчишками в войну, была смелой и бесстрашно дралась, защищая своих.

В школе, в ситуациях, когда возникали конфликты и обижали слабых (сейчас бы сказали <не крутых>), всегда становилась на их сторону.

Не помню, где  прочла о том, что самая лучшая хитрость - не пользоваться хитростью. А жить по своему моральному закону: помогать другим, не причинять зла. Ведь те, кто следует этому без притворства и ухищрений, живу гораздо счастливее, чем те, кто достигает  успеха вследствие невежества других.

В нашем обществе власть  десятилетиями держалась на пассивности и отстраненности людей от участия в политической, общественной жизни. Кровью, жизнью близких, поломанными судьбами нас заставили быть равнодушными, истребили во многих сострадание, соучастие к окружающим. Заставили принять как данность то, что все решения власти можно только <одобрять>. Что поощряется только отсутствие собственной позиции, что за нее бьют, лишают карьерного роста,  круга общения. Поэтому в политику шли или согласованные, с хорошей биографией карьеристы, либо люди, лишенные принципов, желающие прожить за счет других.

В 1991-м в политику пришли <безбашенные>. Я одна  из них. Наивно предполагала, что наступили перемены. А это был лишь передел власти.

Став молодым депутатом городского Совета, долго не понимала, что от меня  нужно только лишь  симпатичное личико да соглашательская позиция.

Бумеранг отсутствия гражданского общества,  <советского одобрям-с>   настиг меня и в оппозиции. Мои принципы, собственная, отличная от других позиция принесла результат. Одно  знаю точно. Являясь непосредственным участником событий в Беларуси, Приднестровье, Молдавии, Казахстане, России, Азербайджане, участвовать в переделе собственности в пользу власти желающих, путем революций, крови и гибели людей - не хочу. Поэтому и главной виной правителей всех   постсоветских режимов считаю отсутствие системной работы по созданию условий для развития у людей ответственности за свою жизнь, жизнь в собственном доме, городе, стране. За  желание собственной власти, объясняемое <добрыми намерениями>.         Теми намерениями, которые в конечном итоге приведут к разного цвета революциям. Революциям, которые во все времена  человеческой истории приносили кровь, боль и слезы.

Материал записан 24 мая 2005 года.

Татьяна ВАНИНА

К сожалению, мы часто привыкли видеть женщин на политических баррикадах. А ведь они чьи-то мамы, сестры, любимые. Татьяна Ванина именно из этой категории, потому и разговор наш сегодня будет только о женском.

- Традиционный вопрос насчет счастья. На ваш взгляд, в чем оно состоит?

- Прежде всего, это когда все здоровы, особенно дети. Когда у всех все нормально. Мир в семье. И это не банальные слова. Те, кто занимаются политикой, в нашей стране постоянно находятся в состоянии стресса, войны, поэтому для них особенно важно побыть в спокойной обстановке.

Когда была помоложе, то это чувство больше ассоциировалось с семьей, детьми, мужем, достатком. С годами происходят определенные изменения, и это нормально. Нельзя всю жизнь фокусироваться только на том, что тебя постоянно окружает. Наступает время, когда ты живешь не только для своей семьи, но и для общества в целом. Если ты испытываешь ощущение собственной надобности и тебе нравится то, чем ты  занимаешься, это и есть ощущение счастья.

- Насколько мне известно, вы не из семьи столичного бомонда:

- У меня совершенно типичная для миллионов ровесников биография. В нашей семье было трое детей. Две девочки (сестра Елена) и мальчик (Владимир), причем, мы <шли> друг за другом. По большому счету, я не должна была родиться вообще, так как у нас с сестрой разница лишь год и три месяца. Для родителей я стала абсолютной неожиданностью. Мама, Зоя Константиновна, обнаружила свою беременность не сразу. Я родилась во многом благодаря твердости отца, Владимира Николаевича, который настоял на родах. Возможно именно поэтому у меня с отцом более сильная энергетическая связь, чем с другими. Я очень его любила, он оказал самое значимое влияние на мою судьбу.

Время было трудное, трое детей. Моя мама всегда работала. Отец был учителем автодела в школе, он освобождался немного раньше мамы, потому многие <домашние> дела выполнял именно он, в частности, готовил еду. Когда я стала взрослой и вышла замуж, то для меня приготовление пищи не являлось чисто женской обязанностью. Можно сказать, что моя семья была примером гендерного равенства.

Брат младше на четыре года, он всегда был любимым ребенком, ибо для родителей являлся очень желанным. От нас ему иногда доставалось, это была своеобразная месть за особую родительскую любовь.

С самого рождения у меня были чисто мальчишечьи замашки и дружила я только с мальчиками. Мы устраивали соревнования, дрались. Я иногда побеждала, потому младшего брата всегда защищала. Он был такой полненький <пончик>.

Рядом с домом была школа, где уже училась сестра. У нас соседом был мальчик-ровесник, и мы очень хотели попасть в один класс. До сих пор не пойму логики учителей: им вдруг захотелось сделать классы только из мальчиков и только из девочек. Это был не самый удачный эксперимент, который очень быстро закончился. В итоге он попал в <А>, а я в <Б>. Все попытки уладить проблему закончились безрезультатно. Я заявила родителям, что больше в эту школу не пойду. Причем настолько жестко, что отец предпочел перевести меня к себе. Он был педагогом по призванию, по своей человеческой сути. Окончил автомобильный техникум, служил в армии, работал в милиции. Затем была школа ДОСААФ, потом обычная школа. Это был учитель от Бога. Когда выезжали <на картошку>, он <не руководил процессом> как другие, а брал вместе с кем-то грядку и копал. К сожалению, его нет уже одиннадцать лет. Это был необычайно ответственный человек. Черта всех интеллигентов. Ему было стыдно за тех, кто делал подлости.

Сказать, что я была в классе неким лидером, неверно. Честно говоря, лидировать мне очень хотелось, но не получалось. Училась очень хорошо, но круглой отличницей не была. Мне нравилась математика, литература. Ходила в литературный кружок, где мы читали и обсуждали произведения не из школьной программы. Не сочтите за банальность, но провинция есть провинция. Уровень образования там ниже, нежели в столице.

- Неужели в школе не было первой любви?

- Наверное, была. Сначала не любовь, а симпатия. Мальчик из нашего класса нравился всем девочкам, в том числе и мне. Но он предпочел другую.

Влюбилась я в девятом классе. Тогда впервые пошла на танцы, которые сейчас называют дискотеками. Там познакомилась с парнем. Он пригласил меня на танец, проводил домой. Мы стали дружить. Выяснилось, что мы с ним дальние родственники, наши бабушки были двоюродными сестрами. Он приходил к нам домой. Там стал свидетелем случая, который был для него необычным. Суть в следующем. Мы в зале смотрим телевизор, входит мой папа и говорит: <В газете интересная статья. Ты прочти, потом обсудим>. Для Игоря это было полнейшей неожиданностью.

После школы в вуз он не поступил, работал на одном местном заводе. Уже став студенткой, я каждые выходные приезжала в Дзержинск. Это было до тех пор, пока Игорь не ушел в армию. Я его проводила и даже приехала на присягу. Его призвали в ВМФ, <учебка> была в Пинске. Потом направили на Черноморский флот.

Я всегда весьма болезненно реагировала на несправедливость. Возможно, это было сделано специально. Его сестра написала письмо, где сказала, что с кем-то видела меня на танцах. Эта ложь мне очень не понравилась, но даже в большей степени возмутило то, что Игорь поверил в эту чушь и потребовал никуда не ходить и ждать. По натуре я свободолюбивый человек и мне очень хотелось доказать, что я никому ничего не должна. Словом, вышла замуж за другого.

- Насколько мне известно, после школы был институт?

- Совершенно верно. Я поступила в политехнический институт. Мне по большому счету было все равно, какой профиль выбрать - гуманитарный или технический. Знающие люди сказали, что на журфак поступить почти невозможно, ибо там 18 человек на место. Там нужен блат, а его у меня не было.

Поступила в Политехнический институт по эксперименту. Сдала на <отлично> математику и на <хорошо> физику. Выбрала автотракторный факультет, специальность <организация дорожного движения>.

С техникой была связана с детства. Вначале у отца был мотоцикл. Все дети учились водить, как только начинали доставать до педалей. Отец - сзади, а мы - за рулем. Потом появилась машина. На соревнованиях по автомобильному спорту, которые в школе организовывала ДОСААФ, я занимала первые места.

Поступила легко и: жутко расстроилась. Дело вот в чем. Мне очень хотелось отдохнуть от учебы, а не получилось. На вступительные экзамены из Дзержинска в Минск я ездила сама, точнее так думала. Отец незаметно для меня шел на вокзал, садился в последний вагон. Он подходил к политеху, стоял вместе со всеми родителями у зданий аудиторий, где проводились экзамены, но добирались до Минска мы раздельно. Вначале я этого не знала, только удивлялась, что мой отец всегда среди тех, кто встречает после экзамена.

Там я познакомилась со своим будущим мужем. Журналисты всегда просят об этом рассказать подробнее. Попробую.

Я была одной из немногих девочек (в нашей группе вообще единственной), которые жили в общежитии. У нас в группе старостой был Сергей Коробов, в параллельной - Сергей Ванин, они оба после армии, вместе учились на подготовительном отделении, дружили. Коробов взял надо мной <шефство>, и мы всегда ужинать в столовую ходили втроем.

Девочек, повторюсь, у нас было мало. Лишь несколько комнат на втором этаже. Все мальчики общежития часто обитали именно там. В нашу комнату очень часто заходил Коробов, а с ним и Ванин, который был очень хорошим рассказчиком сказок. Девочки слушали его <открыв рты>. У нас была исключительно искренняя дружба, я не испытывала симпатий ни к Ванину, ни к Коробову. Они знали, что мой парень служит во флоте. Одной девочке из нашей комнаты очень нравился Ванин, а насчет нашей троицы уже поползли всякие слухи. Ее все жалели, а нас с Ваниным считали чуть ли не любовниками.

Ванину на момент поступления уже было 23 года, он к тому времени уже закончил автотехникум, отслужил в армии, отучился на ПО. Он существенно отличался от всех. Был мудрее, что ли. Всегда одевался аккуратно и стильно, следил за прической, не ругался матом, в обращении с девушками был очень хорошим кавалером. Про себя я подумала, что раз пошли такие сплетни, то для них нужно хотя бы создать почву. Соседкам по комнате заявила, что они не правы, но коль пошла такая <петрушка>, то обещаю выйти за него замуж. Через год так оно и получилось.

Замуж я вышла после второго курса, свадьба у нас была в августе. Когда родители узнали о моем вероятном замужестве, то для них это было настоящим шоком, они очень хотели, чтобы я закончила вуз.

Очень скоро родилась дочь Настя, точнее 16 марта 1980 года. Мои папа с мамой опасались, что я уйду в академический отпуск. Мне было 20 лет. Свекровь и свекор заговорили об <академке>, о необходимости моего приезда в Поставы, где они будут помогать растить ребенка, но мои родители резко выступили против. Они все просчитали. К октябрю Насте уже будет полгода и ее уже можно оставлять на несколько часов. Они сказали, что прерывать процесс учебы нельзя, и все что смогут, сделают.

На учебу ездила кормящей мамой. В электричках бегала в туалет сцеживать молоко. Так прошел целый четвертый курс. Было очень тяжело, думала, что пережить не смогу. Наша неделя была распределена так. Мама в субботу не работала, отец перенес все свои занятия так, чтобы три дня смотреть ребенка. По понедельникам у нас была <военка>. В итоге я пропускала только один день в неделю. Специально выбрали такой, когда были только лекции, которые потом осваивала по конспектам Сергея.

Когда Насте уже было полтора года, ее мы отвезли в Поставы. Пятый курс просто кайфовали. Забрали ее только когда писали дипломные работы. В семейном альбоме есть такая фотография: на столе разложены листы чертежей, рядом маленькая Настя с карандашом, а сверху плакат, где написано, сколько дней осталось до защиты.

То, что первые два года жизни Настя была <студенческим> ребенком  сказалось на ее характере. Она всегда очень ответственно относилась к учебе. Окончила университет с красным дипломом.

Сын Вадим родился через шесть лет, 23 сентября 1986 года. Его мы планировали сознательно, очень хотели мальчика. Он <чернобыльский> ребенок. Вадим зашевелился именно 26 апреля. Сейчас учится в Польше.

К слову сказать, я горжусь своими детьми. Они достаточно самостоятельны, ответственны. Мне кажется, что они более интеллектуальны, чем были мы в их возрасте. И это нормально. Дети должны быть лучше своих родителей. Тогда ощущение счастья наиболее полное.

- Как же Вас угораздило заняться политикой?

- Как ответил бы Михаил Евдокимов: <Судьба:> А если серьезно, то политикой в нашей семье интересовались всегда. Всегда обсуждались события, происходящие в стране и за рубежом. Катализатором процесса стала <гласность>, которая как обухом ударила по голове и мигом прочистила мозги. Помните, был период, когда во время последнего съезда депутатов Верховного Совета СССР полстраны ходило на работу с приемниками. Я тоже ходила с приемником.

Потом был Чернобыльский шлях. В этот день случайно попала в Минск. Мы с мужем возвращались с автомобильных соревнований, где я заняла первое место и стала лучшей женщиной-водителем Минской области. Колонна нескончаемым потоком двигалась по проспекту. Мы застряли в <пробке> в районе Госцирка. Стояла и смотрела на людей, приехавших из разных уголков Беларуси, в руках у которых были плакаты черного цвета с надписями Ветка: Наровля: Хойники: И вдруг из колонны раздался голос одного моего знакомого: <Таццяна, пойдзем з намi!> Я вбежала в колонну : и пошла: Потом в заводской стенгазете написала все, что видела и слышала. Потом были <разборки> и при первом сокращении штатов оказалась за проходной. В общем, выбрасывая людей на улицу за убеждения, власть кует кадры профессиональных политиков. Последующие трудности и борьба за выживание нисколько не сломили, а только закалили характер. Я поняла основное: неправда, что политика - грязное дело. Недобросовестными могут быть всего лишь люди, которые ею занимаются. Вина всех порядочных и честных людей в том, что они допускают во власть демагогов, популистов и прохвостов. Кстати, своих собственных детей я не втягивала в политику. Но на площади Калиновского они были вместе со своими друзьями и: со мной.

Материал записан 2 июня 2006 года.

 

 Наталья ГАЙДА

Меньше всего  хочется кого-то обидеть, ибо на белорусской сцене немало тех, кто хорошо поет, а восприятие  творчества, как известно, является делом субъективным. Но здесь вряд ли кто-то будет спорить. Приношу извинения за банальность,  Гайда есть Гайда. Впрочем, наш разговор с народной артисткой республики больше не о творчестве, а о жизни.

- Женщин всегда сложно спрашивать о дате рождения:

- Я этого совсем не скрываю. 1 мая 1939 года. Свердловск, нынешний Екатеринбург, столица Урала. Родилась в Международный день солидарности трудящихся и всегда с удовольствием его отмечала. 

Естественно, папа ушел на фронт. Мама, Ксения Исидоровна, училась в Уральской консерватории, но ей пришлось учебу бросить - ребенок все-таки. Она работала в местной филармонии, а  в 1944 году, когда появилась возможность отправить меня к бабушке, так и поступила. Мое детство прошло в Казахстане, точнее в Семипалатинске.

Папу звали Виктор Францевич Гайда. Мой дедушка оказался в России во время  первой мировой войны. Он по национальности мадьяр. Наша фамилия полувенгерская-получешская. Родился в Будапеште. К русским попал в плен, вступил в партию большевиков. Он был совершенно потрясающим закройщиком обуви. Как рассказывал дедушка, в семье он был семнадцатым ребенком и не хотел учиться. Тогда  родители предложили освоить ремесла. В Семипалатинске дедушка работал в  артели  <Обувь>, был стахановцем. Помню газетную вырезку, где писалось, что Франц Иванович Гайда имеет производственный стаж 38 лет и выполняет план на 150-170 процентов. Это русский вариант его имени-отчества. На самом деле дедушку звали  Ференц Иохан Гайда.

После войны, в1946 году, родился брат Константин. Я довоенная, он послевоенный.

С фронта папа вернулся с двумя ранениями, но слава Богу живой. Он был геологом, работал в Караганде, потом раны дали о себе знать и папа перебрался в Семипалатинск заместителем директора геолого-разведочного техникума. В Семипалатинске я проучилась почти до десятого класса, когда отца перевели в Иркутск. Там получила среднее образование и дважды ездила поступать в Москву. Столица меня <не признала>. Посмотрела по справочнику. В Свердловске были консерватория и юридический институт. Решила пойти в  юридический. С надеждой, что когда-нибудь поступлю в консерваторию.

- Вас довольно сложно представить юристом:   

- В Москве я поступала на вокальный факультет консерватории и отделение музыкальной комедии ГИТИСа. Было сложно. Шесть суток в поезде, приезжаешь и сразу должна <прослушаться>. Но еще сложнее было от того, что очень талантливых людей с периферии, я не говорю о себе,  просто не брали. Создавалось впечатление, что предпочтение  отдавалось москвичам. И это не случайно. Они приходили нарядные, хорошо подготовленные. У меня в душе остался осадок какой-то несправедливости. К тому же на юрфак поступала подружка Вика, которая  призывала вместе бороться со злом.

Потому я и решила посвятить себя юриспруденции.

Таких вузов в СССР было всего лишь три. Туда брали только по рекомендации райкомов партии, то есть людей уже поработавших на солидных должностях.

Для таких, как я, было вечернее отделение. Первую сессию сдала на отлично, и в Москву отправили просьбу о моем переводе на дневной стационар. Пришел положительный ответ, но оговаривалось, что я должна успешно сдать весеннюю сессию. Сдала ее на все пятерки.

Со второго курса уже училась на основном факультете. Много выступала в самодеятельности. Там меня  заметили, и уже через год  была на вечернем отделении оперного пения Свердловской консерватории. Утром и днем училась <на юриста>, а по вечерам - <на певицу>.

После окончания юридического института около года поработала юрисконсультом в областном отделении связи. Тогда в консерватории мне сказали: если хочешь заниматься серьезно, бросай все. Так и поступила. В консерватории, начиная с четвертого курса, меня тоже перевели на стационар. Вскоре стала солисткой Свердловского оперного театра. И с этой минуты моя судьба связана только с пением. Местный театр музыкальной комедии тоже дважды приглашал, но  не вышло.

В консерватории вышла замуж. Муж Юрий Бастриков - народный артист Беларуси. В 1965-м нас  почти одновременно пригласили солистами в Государственный театр оперы и балета Свердловска, где  проработали четыре года. А в  1969 году ГАБТ (Государственный академический Большой театр) Беларуси объявил конкурс на баритона. Муж его выиграл. Так я оказалась в Минске, как приложение к нему. Успела спеть только  в <Богеме> Мюзету, а также Франкиту в <Кармен>, и меня сразу же пригласила Свердловская киностудия, где снимали телевизионный художественный фильм по оперетте Оффенбаха <Званый вечер с итальянцами>. Я уехала сниматься.

А когда вернулась, уже было подписано распоряжение о создании в Минске Театра музыкальной комедии, куда меня и пригласили.

- Ходили слухи, что его <создали под Гайду>:

- Это только приятный комплимент, и не более. Тогда я сказала мужу - судьба. С моим <легким> голосом для самовыражения в опере возможностей мало. А в музыкальной комедии много всего, в чем можно выразить себя помимо пения, там больше драматургии, танца, пластики. Когда муж побывал на первом спектакле, он резюмировал: <Это твое!>

В театре музыкальной комедии уже пою 36 лет. Если же брать вообще сценическую работу,  то в следующем году будет <золотой> юбилей - 50 лет на сцене. Ровно столько будет первой записи в моей трудовой книжке, которая гласит, что я являюсь солисткой эстрадного оркестра.

- Дочь тоже пошла по вашим стопам?

- Нет.

Она  очень одаренная, окончила школу с золотой медалью. Но особой тяги к чему-то конкретно не было. Дочь не знала, куда поступать. Спросила у меня совета. Я ответила, что если пока  есть  сомнения, лучше всего пойти поработать. Настя послушалась. Через полгода она сказала о музыкально-педагогическом институте.

После него одиннадцать лет отработала в школе и гимназии, хотя ей и предлагали остаться в институте. Сейчас  учится в аспирантуре. Есть внучка, ждем  внука. Именно внука, ибо это уже сказали доктора.

У меня к счастью или к сожалению только один ребенок.

- Почему <к счастью или к сожалению>?

- По многим причинам. В первую очередь  здоровье. Врачи запретили больше рожать.
Несмотря на то, что у меня Настя только одна, все время ощущаю свою вину перед дочерью.

Слишком мало уделяла ей времени и внимания. Бывало так, что я ее просто не видела бодрствующей. Когда  уходила в театр, она уже убежала в школу, а когда поздно вечером заканчивался спектакль, дочь  спала. По утрам муж вставал и готовил ей завтрак. Меня  берег.

Условия выживания у дочери  вообще были спартанскими. С двух с половиной лет мы оставляли ее одну дома, ибо были вынуждены идти в свои театры. На циферблате часов показывали, что, когда нужно делать, прятали спички повыше и уходили.

:До девяти лет нашу внучку  муж не оставлял одну дома,  а на мои напоминания про дочь говорил - тогда время было другое. Внучку зовут Арина, она занимается тэйквандо. Ей тринадцать лет. В момент нашего разговора она возвращается из Германии, где были  соревнования. Везет золото, выиграла все три боя. Молодец! Хорошая девочка!

Зять Дима, папа Арины, из семьи военных. Он окончил наше суворовское училище, а до этого учился с Настей в одной школе. В 6-7 классах у них был роман. После восьмого поступил в суворовское, а потом уехал в Киев в военное училище. Через несколько лет Дима старшим лейтенантом приехал служить в Минск, и они поженились. Вскоре в звании капитана он уволился в запас. Работал в фирме, которая занимается связью, у него золотые руки.

- Ваше понимание счастья?

- Счастье -  это что-то непостоянное. Например, мгновения творческого или эмоционального подъема.  Это, если говорить о неком контрасте  и делить все на абсолютные противоположности, типа черное и белое.

Если же говорить  о жизненном процессе вообще, то, на мой взгляд, это благополучие, здоровье твое и твоих близких.

Счастье - это любовь. Любить и быть любимым.

- Предлагаю немного заняться арифметикой. Вы когда-нибудь считали, сколько спели ролей?

- Да. Больше сотни.

Спектаклей было гораздо больше, ибо некоторые из них идут много лет, а то и десятилетий. Их, при необходимости, можно сосчитать. Дело в том, что у меня есть  подаренная мамой книжечка в бархатном переплете, где фиксируется все от первого дня  поступления в театр и до сегодняшнего момента.

Естественно, там нет моих концертных выступлений, а их было немало. Особенно много в советское время. Тогда помимо непосредственной работы в театре у меня были плановые сольные выступления. Сначала это были отделения в концертах,  потом отдельные концерты. Я тогда много гастролировала. Часто сотрудничала с филармонией. Иногда с эстрадными бригадами ездила по всему  Союзу. Довелось даже побывать на Камчатке и Сахалине. Время тогда было очень интересное. Сейчас, к сожалению, такого нет. Такое ощущение, что это никому не нужно.

Тогда мы занимались приобщением к классическому искусству, прежде всего, детей.
Сейчас доминирует лишь эстрада, которую большинство людей видят  по телевизору и слышат по радио, особенно  в сельской местности. Увы, классики там почти нет. Растет поколение, которое с детства с ней не знакомо, а это очень грустно.

- Вы - русская. Трудностей с белорусским языком не было?

- Никаких. Я и сейчас в театре Янки Купалы играю именно на белорусском языке.

Я приехала в Беларусь в 1969-м, а в 1973-м уже играла Павлинку.

- С женщинами, повторюсь, не принято говорить о возрасте, потому сразу приношу извинения. Хотелось бы узнать, как вы отнеслись к тому, что стали пенсионеркой?

- Должна отметить, что пережила некий социальный переход совершенно спокойно. Более того, я к нему готовилась и сама  отказалась от <молодых героинь>. На художественном совете тогда меня не поняли и даже сказали, что это <капризы примадонны>, но я проявила настойчивость.

- Вы застали переход от советского  к суверенному. Для многих он был болезненным:

- Для нашего театра нет. В названии есть слово <государственный>. Раньше  статус театра был общереспубликанским, теперь нас  передали на баланс Мингорисполкома. Материально мы не потеряли. Поддержка театру оказывается достойная, имею в виду закупки театрального реквизита, инструментов и т.п. Нам даже завидуют.

- Некоторые считают, что изменился зритель?

- Вообще все в жизни меняется. И мы, и художественные взгляды, и пристрастия. Зритель разный и наша задача - удивить и увлечь каждого.

Материал подготовлен 23 декабря 2006 года.

 

Ирина ГРУШЕВАЯ

Я умышленно почти не стал ее спрашивать про чернобыльские и социальные программы, ибо это очень большая тема, а Ирина Грушевая,  наверное, занимается ею вместе со своим мужем Геннадием  дольше всех в стране - почти 20 лет. Одних только детей на оздоровление за рубеж они за эти годы отправили более полумиллиона.  Не будет преувеличением сказать, что благотворительность давно уже стала одной из основных черт ее характера. О том, как и почему  все произошло,  рассказано в этом интервью.

- Я родилась 1 сентября 1948 года в Симферополе. Ириной  назвали, потому что в переводе это означает  <мир>. А еще у меня есть сестричка Люся, Людмила Львовна, которая родилась в 1943-м  в Сибири, где лежал в госпитале  мой отец Лев Михайлович после тяжелого ранения, полученного  в первые дни войны.  История нашей семьи типична для XX века, когда на протяжении 100 лет судьба бросала людей с места на место. Маму звали Клара Карловна. Ее семья из-под Риги. В начале прошлого века по столыпинской реформе всю их деревню переселили в Сибирь, в Большеулуйский  район Кемеровской области. Условий никаких, другой климат. Потом город переименовали в Сталинск, затем опять в Кемерово. Мама родилась в Кемерово, а сестра в Сталинске, что по сути одно и то же. Под Кемерово была целая латышская деревня Кандата. В нашем доме говорили по-латышски, но мы дети, кроме нескольких слов и двух песенок, к сожалению, ничего не запомнили. Мое желание понимать и говорить на других языках, наверное, оттуда.  К слову, перед войной мама попала под  сталинские репрессии, так как была дочерью врага народа. Ее отца за латышское происхождение отправили в лагеря и казнили. С  отчимом произошло то же самое. Она иногда вспоминала, как в те годы приходили из НКВД и искали у латышей какие-то богатства, хотя жили все  впроголодь. На всю жизнь ей запомнилось, как тогда она утаскивала у деда немного муки, разбавляла ее водой и лепешку приклеивала к <буржуйке>. До самой смерти  вспоминала, что ничего более сладкого в своей жизни не ела. Потом  жила в Крыму, где почти не растет рожь и пшеница. Приезжая в Минск, она  не могла надышаться запахом свежего хлеба. Он для нее был самым святым деликатесом. Не надо много рассказывать про  украинский голодомор. Достаточно лишь представить эту картину.

У отца совсем другая история. Он родился в Беларуси, где-то в районе Калинковичей. Его папу в 1918 году расстреляли белогвардейцы, за то что тот был председателем Реввоенсовета. Осталось семеро детей. Отца определили в детдом. Каким-то образом он попал в Крым. И там рос вместе с другими детьми. Одного его друга помню очень хорошо. Его звали Колька Мокроусов. По смешному стечению обстоятельств их детдом был именно на улице Мокроусова. После детдома отца вместе с Колькой Мокроусовым направили в Ленинград в речное училище. Но это были настоящие романтики, по рекам плавать  не хотелось. Они поехали гораздо дальше, в Мурманск, и устроились работать на траулер. Четыре года отец рыбачил в Баренцевом море. Никаких связей с родными  не было. Они  восстановились лишь спустя долгое время.

За полгода до начала войны отца призвали в армию. И несколько месяцев по ночам перебрасывали в Беларусь. Война  застала в районе Бреста. С боями они  отступали. Отец получил медаль <За отвагу>. Редкий случай, это солдатская награда, а он был офицером. В октябре отца ранило в грудь. Уже лежал снег. Пуля прошла через легкое и застряла в средостении.  Его отправили в госпиталь в тыл. Мама в первые дни войны окончила медучилище. Она мечтала стать учительницей, но ей, как дочери врага народа, поступать в вуз  не разрешали. Отправили на фронт, но по дороге всю группу забрали в госпиталь, развернутый в Кемеровской области. В этом госпитале отец маму и высмотрел.

Извлекать пулю медики не стали. Специально приехавший для этих целей профессор ему так и сказал: если хочешь жить, живи с пулей в груди. Прожил с ней  еще тридцать лет, и она же его, в конце концов, убила. Пуля закапсулировалась, немного двигалась, была видна на всех снимках. Когда уровень развития медицины уже позволял ее извлечь, операция была  невозможна. Отец перенес два инфаркта. Сердце не выдержало бы анестезии. Последние одиннадцать лет он был прикован к постели. Каждый день  мама ему буквально дарила. Всю жизнь она пробыла медсестрой. И на работе в менингитном отделении, и дома. После войны родители переехали в Симферополь. Крымский климат был для отца лучше сибирского. Он был верующим коммунистом.

- Не понял?

- В смысле - идейным. Верил в идеалы коммунизма. В социальном плане был абсолютно неприспособленным. Сегодня я понимаю, что это результат пребывания в детском доме. Бабушка все время обвиняла его в неумении жить. Мы жили на окраине Симферополя, в хибарке. Двенадцать квадратных метров. Пять человек. Условия  были нищенскими, а рядом всюду росли нормальные каменные дома. Отец ходил в военкомат. Там ему советовали подыскать себе ничье жилье, которого после войны было немало. Он так и делал. Но каждый раз оказывалось, что кто-то туда въезжал раньше нас. То есть отец находил, а вселялись  те, кто был попроворнее и имел  нужные знакомства.  Отец был открытым, искренним и честным, а многие вокруг жили совсем по другим правилам. Наверное, что-то в моем характере от него. Уже в седьмом классе  организовала группу девочек, которая была чем-то вроде тимуровской команды. Мы нашли семью старого беспомощного художника, который вместе с женой доживал свой век. Копали  огород, я  читала ему книжки. То есть уже тогда было какое-то желание помогать другим. Помню,  на моем письменном столе слова со словами <Трудно тебе - помоги другому> и <Человек, помогай себе сам!>. Так через всю жизнь и несу эти истины. Признаюсь, не всегда получается самой себе помогать. Тогда узнаешь, что есть друзья. Родные и любимые. Тогда понимаешь, что благотворительность -  это как эстафетная палочка, которую надо передать. Состояние благодарности побуждает тебя тоже передавать эту энергию любви дальше - другим. И в них тот же зажигается огонь. Я многих таких <огненных> людей встречала. Очень не хотела быть педагогом, но  стала. После минского иняза.

- Почему не крымский?

- Он, кстати, находился в нескольких сотнях метров от нашего дома. Выбор Минска был случаен и не случаен. Училась в школе  хорошо. В девятом классе стала участницей движения, которое было внутри комсомола, но боролось с его бюрократизацией и формализмом. В некотором смысле это отзвук молодежных движений на Западе, пытавшихся старые <запылившиеся> модели жизни общества заменить более живыми, подвижными. В 1968 году там это действительно привело к серьезным демократическим переменам. Возникновению коммунаровских отрядов способствовала хрущевская оттепель. Они появились по всему Советскому Союзу.

В наш отряд входили ученики девятых, десятых и одиннадцатых классов. У отряда был девиз - <Наша цель - счастье людей. Мы победим, иначе быть не может!>. Этакий коммунистический романтизм. Все шло от души, не по указке сверху. 1962 год. Директор школы многое нам разрешал, даже собираться в подвале. Мы там разрисовали алыми парусами (как в известной повести А.Грина) все стены, пели песни под гитару, девчонки мечтали о принцах и капитанах кораблей. Но этим все далеко не ограничивалось. Мы занимались конкретными делами. Например, у нас была операция <РЛ>, то есть  радость людям. Суть вот в чем. Заранее договаривались с каким-нибудь детским садом. Приходили туда ночью и из снега лепили разные фигуры, обливали их водой, а утром дети  широко раскрывали рты и глаза от удивления. Или ходили в госпиталь, выступали перед  солдатиками с концертами.  Ездили в деревню Зуя, что в 18 километрах от Симферополя, и там работали на виноградниках. Сами организовали этакий лагерь труда и отдыха. Сегодня в Беларуси просто немыслимо, чтобы школьники нечто делали без учителей.

Так мы продержались два года. Как раз до начала брежневской стагнации. Когда  я заканчивала школу, коммунаровского отряда уже не было. В одиннадцатом классе заболела. Так странно, что ни один врач не мог поставить диагноз. У меня начались очень сильные постоянные головные боли. Круглые сутки. Мне было шестнадцать лет. Положили в одну больницу, в другую. Приходили друзья, навещали, я пыталась учиться. На всякий случай удалили миндалины. Головная боль меня измучила. У нее даже цвет был - зелёный. А  весь тот год был каким-то серым и проходил под знаком болезни. Когда в очередной раз меня выписали из больницы, то <от балды> написали - водянка головного мозга. Я взяла медицинскую энциклопедию и прочла, что с таким диагнозом живут не дольше восемнадцати лет. Никаким смертельным холодом на меня не повеяло.
Моя мама была мудрым человеком и ко всему относилась спокойно. Например, в детстве я была очень маленькая и совсем не росла. Мама даже думала, что я лилипутка, но водить по врачам и заставлять принимать какие-то гормоны не стала. Это было до восьмого класса. Потом за одно лето выросла на целых двадцать сантиметров. Сейчас  считаюсь если не среднего роста, то что-то вроде этого. Точно так же было и с этим страшным диагнозом. Можно спорить, насколько правильна такая модель поведения, но в моем случае она была верной. Не было зацикленности на болезни. Мама просто выбросила  эпикриз.

 Медики решили, что мне нельзя заниматься умственной работой и, значит, куда-либо поступать вообще. Школьный аттестат  выдали по итогам года, без привычных экзаменов. Естественно, во все близкие вузы мне путь был закрыт. Я хотела стать психологом, но таких факультетов  было на весь СССР только два, в Москве и Ленинграде (так тогда назывался Санкт-Петербург). Конкурс там был совершенно сумасшедший. Я решила не рисковать, но непременно стать студенткой, даже если отведено жить всего несколько лет.  Именно в тот год  вступительные экзамены у будущих психологов появились по математике, физике, химии, где я была не сильна. Хорошо шел немецкий язык, а тут как раз по телевизору показали Минский институт иностранных языков. Туда  и решила ехать, хотя рядом был свой. Романтика.

Надо отдать должное  моим родителям, которые разрешили поступление за тысячи километров от дома.  К тому же больному ребенку. Даже не знаю, смогла бы я сделать что-то подобное.  В Минск приехала вместе с сестрой. Голова  болела так, что читать сама  не могла. Сестра читала, я слушала и писала. Набрала полупроходной балл и <пролетела>. Еще одно неприятное совпадение - в тот год было два выпускных класса, десятые и одиннадцатые. Конкуренцию это увеличило значительно. Я приехала из другой республики, естественно, меня первую и пробросили. Отец тогда уже был прикован к постели и написал Машерову просьбу, где указал, что воевал именно за Беларусь. В итоге до первой сессии  стала свободным слушателем, чтобы была возможность посещать лекции, а потом и студенткой. Разумеется, никакого общежития и стипендии не было. Жила сначала на вокзале. По ночам все время там ходил милиционер, смотрел, чтобы в зале никто не ночевал. Сломалась на третий день и на занятиях разрыдалась. Однокурсницы узнали от меня, в чем дело, и предложили тайно жить с ним в  общежитии, спать на раскладушке. Так я узнала, что такое женская солидарность. Через несколько месяцев заселение разрешили официально. В Беларуси  головные боли прошли. И с тех пор их не было.  Наверное, была  какая-то аллергия:

- Как вы познакомились с Грушевым?

- Это судьба. Он учился в БГУ, на последнем курсе философского факультета. Мои подруги про него говорили так: симпатичный молодой человек с затуманенным философией взглядом.  Он был самым молодым. Единственным студентом без трудового стажа, так как это было на их факультете обязательным условием. Сегодня я  знаю, что он не мог не убедить приемную комиссию. Я только закончила с отличием иняз и была оставлена  на кафедре немецкого языка. Близился Новый год. Девочки из комнаты общежития, где я раньше жила, хотели его встретить в компании с мальчиками,  но никаких близких друзей у них не было. И здесь во мне сработали гены благотворительности, так как лично мне это абсолютно было не нужно. Поехала в общежитие БГУ к каким-то своим знакомым. Стала там все выяснять. Желающие нашлись. Один из них сказал, что захватит с собой друга. Это был  Гена. В отличие от тех, кто поднимался на четвертый этаж по пожарной лестнице, он каким-то образом сумел убедить суровую вахтершу пропустить его к нам. Сидели на одном стуле, ели из одной тарелки. Судьба.

 Расписались в октябре 1972 года. В следующем году родилась Марина. Еще через пять лет появился Максим. Чувствую себя виноватой перед  детьми. Они были сиротами при живых родителях. Это моя самая большая боль. Появился <большой ребенок> по имени Чернобыль. В некотором смысле он нас <украл>. Это не было выбором. Такое чувство, что за нас кто-то все решил.

- Может, это и стало счастьем?

- Ни в коем случае!          

Состояние счастливости - качество личности.  Счастье не может возникнуть ниоткуда. Оно должно прийти из тебя. Себя считаю очень счастливым человеком. И должна  отработать. Я заплатила  за это высокую цену и знаю, что счастье - не сироп, не сладкий бисквитный торт. Это неведомая энергия, которая тебя питает, возвышает, мотивирует, заставляет идти дальше. И даже когда ты ее перестаешь ощущать, то все равно точно знаешь, что она есть, и стремишься ее вновь испытать. Счастье  в тебе самом, словно какое-то семечко, которое  в благоприятных условиях может прорасти. Иногда это просто глоток воды. Для птицы счастье - летать в облаках. Для крота - зарыться под землю. Для каждого оно свое.  Каждый рожден быть счастливым. Для меня это резервуар энергии, где можно заряжаться и отдавать.

Материал записан 9 мая 2007 года.

 

Людмила ГРЯЗНОВА

Заместитель председателя Объединенной гражданской партии, создатель и руководитель  неправительственной организации <Правозащитный альянс> Людмила Грязнова хорошо известна тем, кто занимается политикой. Однако этот ракурс несколько необычен для широкой публики.

- По месту рождения  вы не минчанка?

- Совершенно верно. Я родилась 8 июня 1953 года в Дзержинском роддоме, наша семья жила  километрах в двадцати от самого города, в деревне Путчино.

Папа, Прокопенко Николай Федорович, был директором машинно-тракторной станции. Мама, Камилия Каземировна, рожденная в семье житомирского поляка, работала тогда учителем математики в местной сельской школе. С детства помню дремучие леса,  грибные места и земляничные поляны, рассказы о волках, которые подходили к самому забору. Потом семья жила в Фаниполе и  Плещеницах. Более сознательные воспоминания  уже связаны со  Старобином.

- Ныне Солигорск?

- Не совсем так. Старобин остался. Солигорск - это построенный в советские времена калийный комбинат и вокруг него многоквартирные панельные и кирпичные дома.  Поначалу полное отсутствие зелени, так как она там не росла. Соль.

В Старобине  было иначе. Все жило. Река Случь, где дети с поздней весны до ранней осени купались. Парк над рекой, где люди без пьянок отдыхали, гуляли  и танцевали.   Название <Старобин> произошло от двух слов: <старый> и  имени  еврея <Бин>. Евреев там когда-то было много, и какая-то часть их  культуры усвоилась жителями поселка. Старобин  - это и партизанский край. Помню, как вместе с другом  нашей семьи Федором Алексеевичем Романцовым,  тогда уже пенсионером,  бывшим первым секретарем райкома партии, которого все сильно уважали и который рисовал картины, мы выехали солнечным утром в лес за грибами и ягодами. Он вышел из машины. Не спеша, не суетясь, вытащил мольберт и начал рисовать лесной  пейзаж. Мы стояли и смотрели словно зачарованные. Теперь подобное даже представить сложно. Первый секретарь райкома партии жил в обычном деревянном доме. Все стены были завешаны картинами,  собственными и репродукциями любимого Шишкина. К слову, у нас до сих пор есть четыре подаренные им работы.

- Вы одна в семье? Если нет, то как сложились судьбы остальных детей?
-
Одна моя младшая сестра Лена, с которой у нас разница год и восемь месяцев, уже давно живет в Америке. Она окончила весьма престижное философское отделение БГУ, куда набирали только 25 человек.  После аспирантуры  работала на кафедре философии. Считалась очень хорошим лектором. Была на стажировке в Японии. В совершенстве владеет английским, французским и немецким языками. По гранту ей предложили поработать в США. Оттуда  не вернулась. Не вышла за кого-то замуж, а осталась работать. Не из тех женщин, которые видят смысл своей жизни только в замужестве. У нее характер очень сильного мужчины.

Еще одна сестра появилась на свет через восемь лет. Все мы очень хотели мальчика. Даже имя придумали - Сережа. Родилась девочка. Назвали Ириной. Ей, в отличие от нас, была определена чисто женская специальность товароведа. Поначалу все у нее было нормально. Потом грянула перестройка. Обувная база, где она работала, почти опустела. Мама по ночам занимала очереди в ЦУМе, где дежурил ОМОН и  записывали номера на ладонях. Там что-то покупала. Ира ездила в Польшу на рынки. Таким образом, она смогла продержаться и <перепрыгнуть> в другой вариант экономики. Сейчас работает в хорошей коммерческой структуре. В нашей семье  считается самой благополучной в материальном плане.

Все дочери  разные, абсолютно непохожие друг на друга. Спартанский дух доминировал в семье. Только один штрих. Когда нам, старшим дочерям, было по четырнадцать-шестнадцать лет, иметь норковый воротничок на пальтишке считалось пределом мечтаний. На наши дни рождения мама предложила купить  норки, чтобы сшить красивые пальто. Их у нас вообще не было, ходили и мерзли в болоньевых куртках. Вместо норок папа нам купил : Полное собрание сочинений Ленина. Восприняли это вполне нормально, так как воспитывались не как все. Одежда была не на первом месте.

Я дважды выходила замуж. Неудачно. Сейчас  чувствую себя намного лучше, чем тогда. Помню свои мечты о <принце>,  но  реальность оказывалась другой, больше похожей на разбитые горшки. Мы тогда  воспитывались так, что для девушки главное - выйти замуж. Муж должен  был быть  <каменной стеной>, за которой ничего не страшно. Вообще представление о счастье меняется с течением жизни и общественными представлениями. Когда-то казалось, что счастье - это соответствие  начертанным идеалам, т.е. быть отличницей в учебе и примерной девочкой в поведении. Шаг вправо или влево угрожал стабильности и благополучию. Потаенное, личное воспринималось как запретное и рискованное. Сегодня стало понятно, что надо больше прислушиваться к себе и исходить из собственных интересов, ради которых иногда стоит плыть  против течения, наслаждаясь свободой и независимостью. Быть не как все - тоже удовольствие и ценность.

- Предлагаю опять немного вернуться в детство.

- В школу пошла в Старобине. Помню, свою первую учительницу. Мне всегда больше нравились математика и : физкультура. Затем переехали в Слуцк. Пятый класс почти весь пропустила. В тот год  что-то взорвалось в Полесье. Там были какие-то испытания.  Заболела  пневмонией, несколько раз лежала в районной больнице. У меня был так называемый астматический компонент. Если в квартире была какая-то пыль, то задыхалась. А пневмония появилась так -  простыла, заболела, но скрывала  от родителей. Районную больницу  четко помню до сих пор. В одной палате лежали вместе мальчики и девочки, взрослые и дети. В соседней палате умирал десятилетний мальчик, который выпил предназначенное для коровы лекарство, и у него отказывали почки. Мы, дети,  бегали  смотреть в щелочку, как он умирает.

С 1965 года училась в <крутой> 42-й минской школе. Партийную номенклатуру переводили, также часто, как и военных. В Минске папа начал работать в Министерстве сельского хозяйства, а потом стал секретарем обкома партии, где проработал 12 лет. Свою, как пишут в анкетах, трудовую деятельность он начинал в одной ремонтной мастерской, обнаружил там воровство, которое не стал скрывать. Его начали <двигать>.

- Сейчас несколько иные критерии:

- Помню, когда он  был первым секретарем райкома партии в Старобине, приезжал Машеров. Папа ему предложил переночевать  у нас дома. Тот ответил - ни в коем случае. И поселился в хилой гостинице. Это такая большая комната, где стояло много-много кроватей и по случаю ночевали  водители и трактористы. Туалет на улице. В таком гостиничном номере спал  первый секретарь КПБ! Тогда начальники еще не знали роскоши.

После обкома отец возглавил НИИ, который занимался сельскохозяйственными проблемами. А после ухода на пенсию работал  заведующим сектором. До последнего  трагического дня, когда его сбила бронированная инкассаторская машина. Это было 24 декабря 2004 года. Вечером после защиты диссертации, где он был оппонентом, возвращался домой.  Шел по дороге, так как сквер в то время ремонтировался. Внезапно вокруг  пропало электричество. Смерть была мгновенной. Разрыв аорты. Судьба.

- Привычнее  видеть женщин врачами, учителями. Почему экономика?

- У нас был замечательный учитель Владимир Григорьевич Клебанов, который  просто великолепно знал историю и вел  обществоведение. Каким-то образом ему удавалось вдохнуть душу в этот мертвый предмет. Ученики  смотрели ему в рот. Когда после школы, которая была закончена с медалью, передо мной стал вопрос, куда пойти учиться, то было несколько вариантов.

 Архитектурный. Неплохо рисовала и чертила. Но на престижный факультет был высокий конкурс, и я немного струсила. Решила не рисковать. Выбрала политэкономию на историческом факультете БГУ. Профилирующей у нас была математика. Работу написала на отлично. Сразу же предложили перевести документы на новый  факультет прикладной математики. Это польстило, но я опять решила не рисковать.

Вуз закончила с одной четверкой. Получила ее на госэкзамене  по научному коммунизму. Автоматически это означало, что <красного> диплома не будет. Заведующий кафедрой предложил пересдать, но я отказалась. Уж больно не нравился  предмет и то, как его читали.

Потом сразу же пошла в аспирантуру. На производстве сводить дебет с кредитом, бороться за выполнение  планов - совершенно не мое. В аспирантуре поняла, что как такового предмета <политэкономия социализма> нет, но нужно было как-то защититься, что я и сделала. После аспирантуры  читала капитализм,  и ни одной  лекции по социализму, только  спецкурс по сравнительному анализу экономических систем.

- Известно, что вы десять месяцев  были на стажировке в Венгрии?..

- Перестройка лично для меня началась в 1988 году, когда предложили поехать в Будапештский  экономический университет. Там встретилась с Анатолием Чубайсом. Стажировались вместе почти десять месяцев. Кроме нас были еще два молодых украинских экономиста. Только четверо, со всего Советского Союза. Накануне отъезда моей дочери исполнился  год и четыре месяца. С ней осталась моя мама.  В Будапеште мы увидели, что весь мир живет по-другому, и в Венгрии полным ходом идут экономические реформы. Никакого дефицита, в отличие от нашей страны. В Венгрию нас послали для написания докторских диссертаций. Их не сделал никто.

Через несколько лет в Минске  пошла в докторантуру, но тема была уже другой.  В то  время меня начали приглашать на разные  женские конференции. Искала рациональное  зерно в женских исследованиях, пыталась выстроить хоть какую-то теорию.   Но наука не  строилась, категориальный аппарат отсутствовал, и  на научном совете  так и сказала -  предмета для исследований нет. Некоторые даже шептались: государство потратило деньги, а отдачи нет.

В политику  ушла еще в Венгрии, поэтому, когда предложили стать кандидатом в  депутаты, согласилась не колеблясь. Главным конкурентом был Олег  Атрощенко, отец владельца фирмы <Серж>, бывший коллега моего отца и знакомый нашей семьи  по общей служебной даче в Багуте.

- Вы сказали, что с мужьями не повезло?..

- К сожалению. Первого звали Юрий Владимирович Грязнов. Как Андропова. Он, кстати, и  работал в КГБ. А познакомились мы студентами. Первый курс. Картошка. Едем в грузовой машине. Он сидит напротив.

Симпатичный молодой человек, на которого обращали внимание все девушки. Сердце ёкнуло. Смотрела только на него. Дружили все пять лет учебы. Вместе прожили семь лет. Развелись по моей инициативе, что для него было полной неожиданностью. Второго мужа тоже звали Юрий. Вышла за него, чтобы родить ребенка. Мне было уже 33 года. Надо было успеть в <последний вагон>.

Материал подготовлен 14 апреля 2007 года.

 

Нина ДОВГУЧИЦ

Увы, мы больше привыкли писать о тех, кто является штатной оппозицией, и незаслуженно обходим вниманием тех, кому на самом деле есть что терять. Сейчас исправлю эту ошибку и представлю Нину Довгучиц, которую мои коллеги наверняка назвали бы бизнес-леди.

Впрочем, ее сложно считать новичком в большой политике. Нина дважды желала быть депутатом Палаты представителей. Сегодня  является членом Национального комитета Объединенной гражданской партии, возглавляет организацию Ленинского района столицы.

Ее появление в данной книге неслучайно. Она из тех, кто реально желает что-то изменить. Нина хочет бороться, а не имитировать борьбу.

- Традиционно начнем с родословной.

- Я очень хочу о ней побольше узнать, чтобы все лучше понять. Предполагаю, что мои предки вряд ли приветствовали приход к власти большевиков. Мне об этом мало говорилось, всем понятно, какие тогда были времена.

Мой папа родом из Перми, работал в лесном хозяйстве. Он очень много думал, читал, был весьма эрудированным человеком и, наверное, научил меня философски относиться к жизни. В пять лет, благодаря ему, я уже самостоятельно читала книги, а в шесть пошла в школу. Я всегда знала, что есть человек, к которому можно обратиться за советом и который меня всегда поймет.

Маму звали Анна Федоровна. Она была шеф-поваром высшего разряда, ударником коммунистического труда. Ее знал весь курорт  Усть-Качка, что в Пермской области, где мы тогда жили. К ней даже записывались загодя. И была она <кладезем> русских пословиц, песен, шуток и прибауток.

 Наша семья происходит из России. В давние времена эта местность называлась Пермь Великая и входила  в состав знаменитой и богатой Биармии. Мне снова и снова хочется туда съездить, в места, где жили  бабушка с дедушкой, папа и мама. Не знаю, как это объяснить, но когда я бываю там, то очень отчетливо чувствую мощь  земли, некую ауру предков. Да и нам есть чем гордиться. Например,  мой прадед со стороны был георгиевским кавалером. А  родная сестра моей бабушки воевала во время ВОВ на 2-м Белорусском фронте,  была снайпером.

Моя мама из деревни Баймура. По одной из версий название  происходит вот откуда. В том месте  жил бай, а его жену звали Мура. Там жили те, кого сейчас принято называть настоящими хозяевами.  Среди них мои дед и бабушка. Рассказывают, ее большой дом стоял на горе и был очень гостеприимным.  У нее было крепкое хозяйство. Во время каких-либо событий в доме собиралось более ста человек. У нее  тринадцать детей, пятеро умерло еще в младенчестве.

Корни родословной так много дают человеку! Без знания своего прошлого невозможно, приношу извинения за банальность, создавать  будущее. И сейчас нашему поколению самое время восстанавливать свои родословные, <связывать> прерванную когда-то нить из прошлого  в будущее.

- А в школу пошли там же?

- Нет, мы переехали в другое место. В той же области.

Мне всегда больше нравилось обществоведение, история, хорошо давались математика, русский язык и литература.

Активно занималась легкоатлетическим многоборьем, немного гимнастикой.

Два раза с классом  ездила в Артек на спортивные соревнования <Старты надежд>, что в те времена было очень престижно, завоевали золотые медали.

Я была очень отчаянной ученицей. Всегда защищала слабых. Мне было обидно, когда кого-то унижали или оскорбляли.

- А потом?

- Первый раз я поступала на юридический факультет Пермского университета. Не поступила. Вышла замуж за военного и уехала с ним на Север, за Полярный круг. Мурманская область, поселок Луостари, что недалеко от города Заполярный. Там родилась моя замечательная и талантливая дочь Юля. Входила в женсовет.

Потом мужа перевели в Монголию, затем на Дальний Восток. Когда СССР  разваливался, мы переехали в Пружанский район Брестской области,  в военный городок Засимовичи. Муж уволился в запас в 1993 году по сокращению штатов. В Бресте окончила юридический факультет местного университета. В Пружанах вступила в ОГП.

- Как вы познакомились с мужем?

- В лифте.

Это я так думаю. Он убеждает, что заметил меня раньше и шел за мной следом. В лифт захожу я, потом он. Нажимаю нужную кнопку. Лифт никуда не едет. Возможно, вмешательство неких <сил>. Потом выяснилось, что лифт не работал.

Вышли, разговорились, пошли гулять. Всю ночь. Погода была замечательная, кружился снег, а из окон звучала популярная тогда песня <Снег кружится, летает и тает>. С тех пор она стала нашим гимном. Через полтора года  сыграли свадьбу. Мы с ним  вместе проехали почти весь бывший Советский Союз. Быть женой военного непросто, а с другой стороны интересно - столько знакомых и друзей не приобретешь, сидя на одном месте.

- Слышал, что ваш муж - родной брат известной оппозиционерки Полевиковой? Он абсолютно аполитичен?

- Это довольно интересная история. Поначалу он действительно был вне какой-либо политики, совсем к ней равнодушен. Уволился из армии капитаном. Не то, чтобы его всё устраивало, просто военные не считают политику своим делом. А тут жена хочет стать депутатом. Он постепенно начал присматриваться ко всему, что я делаю, прислушиваться ко всем моим словам. Короче, начал втягиваться. Теперь, даже  когда я устаю от политики, он все время чем-то интересуется в интернете и сообщает обо всем мне.

У нас очень хорошие отношения с Валентиной Тимофеевной Полевиковой, но она не влияет на мои политические убеждения и симпатии. Просто часто мы мыслим одинаково.

Мое поколение было готово к переменам, потому с легкостью их восприняло. Несмотря на то, что это и пытались уничтожить на генетическом уровне. У людей была внутренняя свобода, которая противоречила внешней среде. Когда мы взрослели, слушали песни Высоцкого и <Машины времени>, читали  книги Солженицына. С грустью смотрю на то, что сегодня многое возвращается <на круги своя>, на то, что происходит с нынешней молодежью, хотя, к счастью, наблюдается и другая тенденция. Мир открыт, есть Интернет, другие средства общения и коммуникации с людьми на планете и, надеюсь, что совсем назад мы не повернем. 

Страусу, конечно, легче спрятать голову в песок, но что он там видит?

- Насколько мне известно, сейчас вы занимаетесь бизнесом?

- Совершенно верно. Муж уволился в запас, и мы решили начать свой бизнес. Перепробовали много занятий, пока не нашли свое. Открыли магазин по торговле запчастями для иномарок. Конечно, работать непросто, так как <правила игры> государство меняет довольно часто, приходится подстраиваться и перестраиваться, что, конечно, не на пользу предпринимательству.

- Запчасти для автомобилей вряд ли можно назвать женским делом:

- Я выбрала именно их. Причем, не случайно, мне нравятся машины, скорость, путешествия.

- А как вы оказались в Минске?

- Очень просто. Построили кооперативную квартиру в Лошице. Шесть лет стояли в очереди по спискам офицеров запаса. Получили кредит и еще несколько лет строили.

В Минске уже живем четыре года. Я иногда езжу в другие города и страны, и могу сравнивать. Если судить только обывательски, то следует подчеркнуть, что город очень чистый. Но лично для меня здесь мало исторического. В любом городе я стараюсь найти места, которые цепляют, которые ценны приятной атмосферой, историей. В Минске для меня это Лошицкий парк, район Немиги, Комаровский рынок, в меньшей степени Троицкое предместье и Верхний город. С другой стороны, большой город - большие возможности. Сравнивать с прочими европейскими столицами не хочется. Мы заметно уступаем. Это о городе, а не о людях. Мне не хватает туристов, художников, торговли, оживленности. Как-то в выходные мы решили с мужем погулять по центру. Почти никого нет, город практически пустой. Из торговых точек, только палатки с пивом. Такого в той же Варшаве нет.

А чистота? В тюрьме тоже чисто.

-Вы шли в депутаты в 2000 году и в 2004-м. В чем отличие?

- Беловежский округ номер семь.

Отличий много. Главное в том, что в 2000 году люди были более открытыми и  было проще собирать подписи. Но в 2004 году наблюдался больший интерес к политике, избиратели пытались выяснить, понять, что происходит. Одновременно с этим наблюдалось и уселение у людей чувства страха, но иногда их <прорывало>.

В одной деревне я разговаривала с бабушками, которые считаются самыми преданными избирательницами Лукашенко. Когда речь зашла о  детях, одна из них не выдержала  и с болью сказала все, что думает о нынешней власти. К людям сейчас нужно в буквальном смысле прорываться, и неправда, что в деревнях всем довольны. Когда прошли выборы, мне вновь довелось побывать в той деревне. Те же самые бабушки не понимали, почему они голосовали за меня, а победителем объявлен кто-то другой.

- В заключение хотелось бы узнать, в чем вы видите смысл женского счастья?

- Счастье, это когда ты живешь в гармонии с самим  собой, с природой, когда на душе спокойно (но не равнодушно) и есть уверенность в завтрашнем дне. Счастье, когда в доме пахнет пирогами и за столом собирается большая семья.

Материал записан 13 сентября 2006 года

 

Вольга IПАТАВА

Зразумела, пiсьменнiца з такiм прозвiшчам пра сябе мне расказала пiсьмова. i зрабiла гэта, як заўсёды, вельмi добра. Яна ўвогуле не ўмее што-небудзь рабiць не на самым высокiм узроўнi.

-З чаго для вас пачынаецца Бацькаўшчына?

-Я нарадзiлася ў  Мiры,  у першыя хвiлiны 1945 года. i, як мне здаецца, гэтае перапляценне розных акалiчнасцей: чароўная навагодняя ноч, год Перамогi над фашызмам i, нарэшце, блiзкасць Мiрскага замку -  вызначыла тое, чым я буду займацца ў  сваiм жыццi i якiм яно будзе. Да таго ж, блiзкiмi партызанскiмi сябрамi маiх бацькоў былi Янка Брыль i Уладзiмiр Калеснiк - i абодва яны, жартуючы, гаварылi, што ведаюць мяне яшчэ да нараджэння. А гэта значыць, што зычлiвыя iх пажаданнi маёй маладой маме (яшчэ тады будучай) я, мабыць, так цi iначай адчула, бо, кажуць,  нават не народжанае дзiця ўсё адчувае вельмi тонка i дакладна.

Я была першым дзiцём у гэтай сям'i, якая нарадзiлася ў  выпрабаваннях  акупацыйнага жыцця ( васемнаццацiгадовая акушэрка Мiрскай бальнiцы ўхiтрылася вызвалiць з нядбайна зачыненага хлеўчука палоннага партызана), i, нажаль, апошнiм: 12 снежня 1949 года мая мацi памерла  разам з ненароджаным хлопчыкам, а нас  -- бацьку, маю цётку Зiну i мяне - удалося выратаваць.  Памiрала мама ўжо ў Навагрудку, куды перавялi  бацьку загадчыкам раённага фiнаддзела ( якраз жа гэтае ягонае павышэнне i святкавалi ў Мiры, дзеля чаго забiлi парсюка, якi, як пасля высветлiлася, быў заражаны трыхiнелёзам). Яна гатавала каўбасы, печыва, каштавала фарш, першаю захварэла, i толькi ў Менску ( што пасля выратавала ўсiх нас) вызначылi  трыхiнелёз -- загадкавую хваробу, якой не маглi даць рады ў раённай бальнiцы

У першых маiх дзiцячых успамiнах перамешваецца бязмерная радасць жыцця i яго трагiзм. То я з асалодай грызу салодкiя iльдзiнкi з лужыны ля  вялiзнага чырвонага замка ў Мiры, то з жахам адбiваюся ад медсясцёр, якiя  сiлком лiюць мне, чатырохгадовай, у рот  спiрт (адзiныя на той час лекi). То радасна бягу да бацькi па велiзарнаму калiдору ( i цяпер не магу без хвалявання бачыць гэты даўнi, яшчэ з даваенных часоў будынак у Наваградку), то з плачам упiраюся i не хачу iсцi да чорнай купкi людзей на заснежаных могiлках, нiбыта маё супрацiўленне не дасць пакласцi ў разяўленую пашчу магiлы худзенькае мамiна цела...

Потым, праз нейкi год, адбылася няўдалая спроба бацькi знайсцi мне мацi. Няўдалая таму, што выхавацелька  дзiцячага садка, куды я хадзiла, перастала быць ласкавай да мяне, як толькi зрабiлася мачыхай. Калi яна нарадзiла   сваё  дзiця, мяне, як  лiшнi рот, адвезлi да бабулi ў Бешанковiцкi раён. i гэта было шчасце. Бо каб не было гэтай  даволi вялiкай на тыя часы вёскi Забелле з двума асляпляльна сiнiмi азёрамi навокал, вясковай беларускай школкi i бабулi Вольгi  - у мяне не было б дзяцiнства. А пасля, калi захварэла бабуля, давялося вярнуцца да мачыхi.  i ад гэтай, амаль як у фiльме "Папялушка", мачыхi я збегла якраз пасля заканчэння пятага класа Таркачоўскай школы Дзятлаўскага раёна, куды бацьку паслалi як камунiста старшынёй калгаса.  Зноў жа - гэтыя ўцёкi сталiся для мяне шчасцем, таму што мяне ўладкавалi ў Гродзенскi дзiцячы дом № 1, а гэта значыла, што пры ўсёй суровасцi дзетдомаўскага побыту, гэта было  раем у параўнаннi з жыццём, якiм я жыла дагэтуль. Там, у Гродна, я пачала пiсаць свае першыя вершы, якiя выбраў для друку  Мiхась Васiлёк, там мною сталi апекавацца Васiль Быкаў, Аляксей Карпюк, Данута Бiчэль, а праз iх я пазнаёмiлася з Ларысай Генiюш i стала прыязджаць да яе ў Зэльву.   

iхняя мужнасць i  любоў да Беларусi размылi ў маёй душы ўсе тыя iдэалагiчныя штампы, якiя паспяхова прывiлiся ў душах большасцi нашых грамадзян. Заканчваючы школу, я ведала, што Паўлiк Марозаў быў не герой, а ахвяра свайго часу, што Сталiн паклаў мiльёны жыццяў у падмурак краiны СССР i што беларуская iдэя бязлiтасна нiшчылася стагоддзямi, як нiшчыцца яна i зараз. Я чытала Салжанiцына i  беларускую эмiгранцкую прэсу, якую час ад часу недзе даставаў нястомны Аляксей Карпюк, а таксама бачыла цкаванне, якое  ўжо тады ўсчынялi супраць Васiля Быкава. Але, канешне, у свае шаснаццаць гадоў ( я скончыла школу ў 1961 годзе), я была яшчэ даволi наiўнай i рамантычнай дзяўчынкай, бо марыла  стаць не кiм iншым, як...акторкай. Мой пыл астудзiў Аляксей Нiчыпаравiч. "Оля, ты ж, мабыць, марыш  граць ролi Джульет цi прынцэс, -- з'едлiва заўважыў ён, калi я прызналася ў сваёй мары. -- А будзеш вечна граць чарапашак Тарцiл: паглядзi на свой рост!"

-Такiм чынам, у Гародне адбыўся ваш лiтаратурны дэбют?

-Так.Чарапашак граць я нiяк не хацела, таму выбрала фiлфак. Памятаю, як прыехала здаваць экзамены ў Мiнск - у кiшэнi было дзесяць рублёў, якiя  выдалi ў дзетдоме, i бiлет ў Вiцебск, якi мне выслала цётка Зiна. Экзаменаў я не баялася, больш цiкавым быў мне сам Мiнск - вулiцы, музеi, асаблiва гiстарычны. У Мiнску жыла сям'я Дуднiкавых, якiя сябравалi з маiмi бацькамi: мама мая выратавала ў час вайны цяжарную маладзiцу Розу, якой пагражала небяспека  i як яўрэйцы, i як  жонцы  чырвонага камандзiра, i цяпер гэтая сям'я прымала мяне як родную. Цётка Роза, здаецца, нават паглядала на мяне як на магчымую нявестку, але  ейны сын Лёня ставiўся да мяне як да сястрычкi. Вось з Лёнем мы i гулялi па вулiцах Мiнска ды хадзiлi па музеях.  У мяне было прадчуванне, што унiверсiтэт нiкуды ад мяне не дзенецца. Так яно i сталася, вось толькi пасля паступлення я даведалася, што мне трэба вяртацца назад - мы ж, былыя школьнiкi, цяпер сталi "установачнiкамi." Што гэта значыла? Паводле нейкай чарговай  вучэбнай рэформы  былыя школьнiкi мусiлi год  працаваць i адначасна лiчыцца студэнтамi, дзеля таго, каб глыбей спазнаць жыццё.

Але куды было вяртацца дзетдомаўцам? Дзе жыць? Нiхто ж назад у дзетдом цябе не прыме, i нам трэба было застацца ў Мiнску, у iнтэрнаце. Але вырашыць гэтае пытанне мог толькi дэкан. Таму мы - мая  новая сяброўка Саша Ровiна i я -- пайшлi да Мiхася Рыгоравiча Ларчанкi.

- Якi iнтэрнат? - замахаў ён рукамi.-Тут i на сваiх месца няма, а вы яшчэ не нашыя...

 Але бязвыхаднасць надала нам мужнасцi.

- А дзе мы тут знойдзем кватэру i хто нам будзе яе аплачваць? - кiнулiся мы ў наступленне. -- Вы што, хочаце, каб мы на панэль пайшлi?!

Гэтае <панэль> ( начыталiся лiтаратурных твораў!)  моцна паўздзейнiчала на Мiхася Рыгоравiча. Ён замоўк i нейкi час углядаўся ў нас, асаблiва чамусьцi ў мяне, нiбыта прымяраючы да той самай <панэлi>. Пасля засмяяўся i  стаў нешта пiсаць на паперцы.

 Ад яго мы выйшлi з распараджэннем гаспадарнiкам уладкаваць нас у студэнцкi iнтэрнат. А на працу  сакратаркай у Дзяржарбiтраж, якi месцiўся ў будынку сённяшняга аблвыканкама, уладкавала мяне цётка Роза. Так я год i адбарабанiла на машынцы, набываючы ўсё большы iмпэт, розныя акты праверак ды юрыдычных  рашэнняў па розных судовых справах. А восенню прыйшла на другi курс ужо як паўнапраўная студэнтка.

Унiверсiтэт я скончыла ў 1967 годзе, перайшоўшы на трэцiм курсе на завочнае аддзяленне. Вучыцца без анiякай падтрымкi было надта цяжка. Самыя бедныя студэнткi маглi паехаць у вёску i прывезцi адтуль кавалак сала цi  мяшэчак бульбы, каб дацягнуць да мiзэрнай стыпендыi ў 28 рублёў. Мне ж ехаць не было куды, хiба што да цёткi Зiны, якая i сама тулялася  ў Вiцебску па чужых кватэрах дый утрымлiвала бабулю Вольгу. Туды я i паехала, калi вырашыла пераходзiць на завочнае, каб хаця недзе перабыць, пакуль уладкуюся на працу.

Жыла я ў яе тыдзень, i ён запомнiўся мне на ўсё жыццё. Сырая <времянка>, бесперапынныя стогны бабулi - i снег  на шыбах знутры, якраз перад маiмi вачамi ( мы спалi на адным ложку ўтраiх, я ля сцяны, а хворая бабуля пасярэдзiне, каб не замерзла). Грошай на дровы не было. Але не замярзаць жа нам усiм!  Выхад знайшоўся: за тры прыпынкi  размяшчаўся дрэвабудаўнiчы камбiнат, дзе пад снегам макрэлi тоны трэсак, нiкому не патрэбных. Ды былi яны на ахоўваемай тэрыторыi. i таму мы з цёткай, набiваючы два мяхi гэтымi вiльготнымi трэскамi, бесперастанку азiралiся, каб не заспеў нас  якi вартаўнiк, бо за <расхищение социалистической собственности> маглi даць па поўнiцы. Аднак жа як ярка гарэў у той вечар агонь у нашай <буржуйцы>, i як мы,  тры жанчыны, зачаравана глядзелi на агонь i радавалiся цеплынi! Я адчувала, што ў гэтай цёмнай начы ў мяне ёсць нейкi прытулак - i ўсё жыццё мне хацелася збудаваць свой дом,  свой асяродак, дзе было б заўсёды цёпла i добра...

За тыдзень я ўладкавалася на працу ў недалёкiм ад Вiцебска пасёлку Руба, дзе стала працаваць настаўнiцай. Праца мне падабалася, аднак жа я адчула, што сумую па Гродна, па тым лiтаратурным асяродку.

i зноў жа  сваю ролю i на гэтым этапе майго жыцця сыграў Аляксей Карпюк. Неяк, наведваючы Вiцебск, запытаўся:

- А ў Гродна хочаш?

- А цi гэта магчыма?

Але для Карпюка магчымым было ўсё ( так мне тады здавалася). Ён нават паабяцаў здабыць для мяне нейкi свой куток - цi то пакой у iнтэрнаце, цi нават i кватэру (калi выйдзе кнiжка). Акрыленая гэтымi надзеямi, я паехала ў Гродна.

Было лета, i Аляксей Нiчыпаравiч уладкаваў мяне старшай важатай у пiянерскi лагер у лясной зоне пад Гродна. Была дамоўленасць, што  восенню я пайду працаваць настаўнiцай ( у Вiцебску я не магла i марыць уладкавацца ў гарадскую школу). Але да восенi ён знайшоў мне iншы варыянт: працу ў гарадскiм камiтэце камсамола. Тое, што гэта для маладой дзяўчыны нечуваная ўдача, ён растлумачыў мне коратка i катэгарычна:

- Пойдзеш, нiкуды не дзенешся! Бачыш, яшчэ выкаблучваецца! Я столькi кабiнетаў прайшоў, i Брыль сюды тэлефанаваў, што з тваiмi бацькамi разам у партызанах быў!

Я здалася, тым болей, што працаваць у гаркаме, пасля ў абкаме камсамола было мне лёгка: я змалку была прывучаная ў любую працу ўкладаць сябе ўсю, ды i прынялi мяне там добра ( з некаторымi з былых супрацоўнiкаў па камсамолу я доўгiя гады падтрымлiвала добрыя адносiны, нягледзячы на маю <апазiцыйнасць>.) Ездзiла па арганiзацыях, праводзiла розныя сходы, займалася культурна-асветнiцкай працай у раёнах. Усё гэта надта прыдалося мне пасля, у час працы на тэлебачаннi.

Тым часам  наладжвалася i маё асабiстае жыццё: у пiянерскiм лагеры са мной працаваў  iнструктар па фiзкультуры Юры, якi праз нейкi час прапанаваў руку i сэрца. Ён шчыра апекаваўся мною, i на той момант здалося, што так будзе заўжды. Усё ж я  была досыць адзiнокай у гэтым свеце:  маладая мая цётка ўладкоўвала сваё жыццё, бабуля памерла. Наiўна верылася, што сям'я мужа  стане для мяне роднай, што тут мяне палюбяць i даруюць мне мой яршысты характар, крыўдлiвасць i бескампрамiснасць, якiя ўвогуле характэрныя для дзетдомаўскiх дзяцей. Аднак жа  сталася не так. Я была <паэткай>, i ў гэтым  вымаўленнi адчувалася нешта сумнiцельнае, аперэтачна-балаганнае, што не пасавала прыстойным людзям i выклiкала насцярожанасць.  Я гэта адчувала, прыходзiла ў адчай i часам таксама дазваляла сабе эпатажнасць.  Як нi дзiўна, для нашых адносiнаў пераломнай аказалася дыскусiя... па Пушкiну. Неяк у прысутнасцi гасцей мой свёкар стаў цытаваць радкi Аляксандра Сяргеевiча, якога ён надта любiў, лiчыўся  вялiкiм знаўцам ягонай паэзii, i назваў крынiцу цытавання. i  што тузанула мяне цiха, але выразна яго паправiць! Свёкар мой узгарэўся i стаў настойваць на сваiм. А я, замест таго, каб адступiць, з iм не пагаджалася. Урачыста быў выцягнуты з <Полного собрания сочинений> адпаведны том, i якi ж быў канфуз, калi высветлiлася, што памыляецца ён, а не я! i цяпер, калi я ўзгадваю  позiрк, якiм мяне  тады ўзнагародзiў гэты, увогуле, неблагi чалавек, адчуваю глыбокае раскаянне. (i пасёння, калi бачу выбрыкi маладых, памятаю сябе ў тым узросце i схiльная многае iм дароўваць.)

Адным словам, праз нейкi час я засталася з  сынам Русланам (памяць пра свёкра-пушкiнiста) i першай кнiжкай паэзii, якой магла колькi заўгодна суцяшаць сябе ўзамен надзей на  добрую i вялiкую сям'ю.

- i ўсё ж вам пашанцавала?

 - Так. Свайго нарачонага я сустрэла даволi позна i, ўзгадваючы акалiчнасцi нашай сустрэчы, упэўненая: лёс iснуе, i многае ў нашым жыццi  прадвызначана. Трэба толькi прыслухоўвацца да свайго сэрца, i многiх памылак у жыццi можна было б пазбегнуць. Праўда, калi сiнявокi фiзiк -ядзершчык запрасiў мяне на вальс, я i падумаць не магла, што буду кружыцца ў гэтым вальсе  вось ужо  хутка дваццаць гадоў i што запаланю яго сэрца менавiта пры дапамозе  музы Тэрпсiхоры! Мы танцавалi ўвесь вечар, нiбы ўсталёўвалi нейкi свой, адрозны ад iншых рытм, якi  i дасюль дае нам моц змагацца з рознымi нягодамi - заўсёды разам. Яго першая жонка была таксама дзетдомаўкай, i, памiраючы, прасiла Бога, каб чалавек, якога яна кахала,  яшчэ раз сустрэў сваё шчасце. Так i сталася, i мы заўсёды ў дзень ейнага нараджэння ходзiм да магiлы гэтай невядомай мне, але блiзкай па духу жанчыны.

Мой муж таксама зрабiў мяне шчаслiвай - сваiм добрым сэрцам, адданасцю i душэўнай чысцiнёй. З iм немагчыма  пасварыцца, ён бачыць ува мне толькi самае лепшае, i я стараюся гэтаму адпавядаць, хаця для жанчыны лiтаратура i сям'я часта бываюць несумяшчальныя. Аднак жа без ягонага клопату i iмпэту я наўрад цi стварыла б свае гiстарычныя раманы цi выстаяла  ў час шалёнага цкавання, калi была старшынёй Саюза пiсьменнiкаў.

                   ...Лёсу раптоўны i радасны дар,
З вуснаў сцiраеш жыццёвую горыч,
Фiзiк i лiрык, мудрэц i гусар  --

напiсала я пра яго ў адным з вершаў, i спадзяюся, што да самага скону гэтая радасць блiзкай душы будзе са мной побач.

Матэрыял падрыхтаваны 25  кастрычнiка 2006 года.

 

Кася КАМОЦКАЯ

Заўжды, калi гаворка iдзе пра беларускi рок, нагадваюць яе прозвiшча. i таму ёсць падставы. Кася Камоцкая - самая вядомая выканаўца.

- Нарадзiлася ў Мiнску. Бацькi таксама адсюль. 22 чэрвеня 1963 года. Дзень пачатку ў 1941-м вайны. Гэта для адных. Для iншых  свята Святога Яна. Кася - Кацярына.

Мой дзед па бацьку загiнуў на фронце. Ён зусiм малым стаў бежанцам з Заходняй Беларусi падчас першай сусветнай вайны i нават не ведаў, як яго дакладна звалi. Цi Мiколам, цi Васем. iмя выбраў сабе сам, таму мой бацька i стаў Васiлевiчам.  Прозвiшча ў яго Чалэй. Вельмi распаўсюджанае, асаблiва на Беласточчыне. Зразумела, што яно было i маiм дзявочым.

Абодва, i мацi i бацька, скончылi фiзфак i, дарэчы, вучылiся разам з Шушкевiчам. Бацька потым увесь час з iм працаваў ва ўнiверсiтэце. Выкладае i дагэтуль, толькi цяпер пагадзiнна. Мацi, калi зразумела, што фiзiка - гэта не яе, перайшла працаваць на тэлебачанне. Спачатку вяла навукова-папулярныя перадачы, потым жаночыя. Працавала там вельмi доўга. Ведаеце праграму "Алеся"? Так што вы ў нейкiм сэнсе працягваеце яе тэму.

Пазнаёмiлiся яны яшчэ ў дзяцiнстве. Сябравалi. Разам сталi абiтурыентамi. Як кажуць, "за кампанiю". Нiчога ў жыццi не трэба рабiць "за кампанiю", асаблiва калi гаворка iдзе пра адукацыю.

- Калi ласка, некалькi слоў пра дзеда па матчынай лiнii?

- Ён нарадзiўся ў Вiльнi. Але пра сям'ю яго я ведаю мала.

 А бабуля па матчынай лiнii нарадзiлася ў Асiповiчах, там яе бацька на чыгунцы працаваў. Здаецца, таксама бежанцамi былi падчас першай сусветнай.

Бабуля, якая была мацi бацькi, жыла ў Крыме. Яе айчым служыў наглядчыкам маяка. Яна жыла на беразе мора, у школу плавала на чоўнах. Рамантыка.

Мабыць, у мяне ў генах ёсць нейкая настальгiя. Нягледзячы нi на якiя заморскiя цуды, я ўвесь час, калi ёсць магчымасць адпачыць, еду ў Крым. Хоць там i поўны савок, вакол бруд i гэтак далей, а па коштах - "поўная Турцыя". Мяне туды нешта цягне. Мабыць, таму, што не маю блiзкiх сваякоў у вёсцы.

Першы раз у вёску я паехала на першым курсе унiверсiтэта, падчас "бульбы". Уражанне было такiм моцным, што мяне вельмi хутка адправiлi хворай назад у Мiнск. Такiм чынам, з вясковай Беларуссю я сустрэлася ў вельмi сталым узросце i не магу сказаць, што гэта была вельмi пяшчотная сустрэча. Канешне, з часам прыйшло iншае разуменне, але не магу сказаць, што я любiла вёску заўсёды. Так, мне вельмi падабаецца беларуская прырода, а сялянскае жыццё выклiкае iншыя асацыяцыi - бытавыя недасканаласцi.

- Вы былi адзiным дзiцём у бацькоў?

- Не. Мая старэйшая сястра Алена загiнула ў аўтамабiльнай катастрофе. Гэта было вельмi даўно.

Па яе слядах пайшла ў 24-ю нямецкую спецшколу, якую я дзесяць год i "пратарабанiла".

- Вы,  мабыць, добра ведаеце нямецкую мову?

- Ва ўсякiм выпадку, дагэтуль чытаю без слоўнiка. Размаўляць не магу, таму што практыкi не маю. Была ў Францыi, Англii, Данii i яшчэ шмат у якiх краiнах, але нiколi не была там, дзе размаўляюць на нямецкай мове. Проста дзiўна. Усё яшчэ наперадзе.

Вучылася добра. Здаецца, што ўвесь унiверсiтэт прайшла на ведах школы. Наш дом стаiць на праспекце, насупраць цырка. Яго будавалi палонныя немцы. Толькi раней там былi камуналкi. Мая бабуля працавала на радыё. Менавiта ёй кватэру i далi.

У футбол не гуляла, але лялькi разбiрала на анатамiчныя "запчасткi". 

У нашым двары самая важная гульня была - партызаны.  Сутнасць у наступным. Мы лезлi пад стол. Стол накрывалi  шчыльным абрусам.  Гэта была "зямлянка".  Туды ставiлi амаль вядзёрны самавар вады. Акраюшак хлеба i салонку з соллю. Было ўяўленне нейкай партызаншчыны. Часам мы рабiлi вылазкi - паўзком да блiжэйшага акна. Мабыць, нешта ў гэтым адпавядала рэчаiснасцi, таму што мая мацi са сваiмi бацькамi сапраўды былi ў партызанах.  Гэта быў так званы сямейны лагер. Там былi каровы, нейкая гаспадарка. Туды пасля рэйдаў накiроўвалi байцоў адпачыць. Хутчэй за усё, за нашай гульнёй i стаялi ўспамiны мацi.

Гулялi толькi ўдваiх з сяброўкай. Нiкога не палохалi дзiцячай зброяй, не бралi ў палон. Проста сядзелi пад сталом i пiлi ваду з хлебам.  Гульня падабалася толькi нам. Нiхто не бачыў кайфу ў тым, каб сядзець пад сталом.

Яшчэ любiлi праехацца на каньках па паркеце.

- i  гэта не выклiкала пытанняў?

- Не. Можа, калi б быў адзiн гаспадар у кватэры, то яны i былi б. Але гэта была агульная кватэра. Калiдор там доўгi, i нiхто не звяртаў увагi, што мы робiм з паркетам.  Так заўжды адбываецца, калi нешта нiчыйнае.

Школу скончыла добра. У атэстаце было толькi некалькi чацвёрак. Напрыклад, па фiзiцы. Настаўнiк вельмi здзiўляўся - бацька з маткай  фiзiкi, а дачка пайшла не ў iх. 

Пасля школы пайшла на гiстфак, але гэта абсалютна не маё. Увесь  час, калi я рыхтавалася да ўступных экзаменаў, тэлефанаваў настаўнiк матэматыкi i гаварыў, што я раблю вялiкую памылку, таму што па думках я - матэматык.

Справа ў тым, што я на той час была вельмi хiтрая, школа ўсё ж такi добрая. Прыйшла ў БДУ i паглядзела, куды трэба паступаць, каб не было нiякiх лабараторных,  кантрольных i г.д. Таму i абрала гiстарычны факультэт.  Галоўнае, вывучыць даты, а ўсё астатняе - "бла-бла-бла". Звычайная гаворка.

Такiм чынам, выбар быў вельмi лагiчным. i не шкадую аб iм нiколi. Я не захапiлася гiсторыяй, аднак  некаторыя рэчы сталi больш яснымi i асэнсаванымi. А не проста на ўзроўнi эмоцый. Таму я рада, што паступiла на гiстфак. Аднак гэта было цалкам выпадкова, звязана з маёй асабiстай лянотай. Я ўвогуле лiчыла, што вучыцца - гэта глупства. А паступiць вырашыла, каб быць як усе. З нашага класа без вышэйшай адукацыi засталiся толькi двое.

- i кiм вы  павiнны былi пасля гiстфаку працаваць?

- Пасля БДУ я адразу ж пайшла ў аспiрантуру. З трэцяга курсу ў мяне была iншая спецыялiзацыя. Зараз гэта называецца сацыялогiяй, а раней было навуковым камунiзмам.

Калi б абаранiлася, стала б кандыдатам фiласофскiх навук. Але гэтага не адбылося - жыццё змянiлася, i сэнсу ў тыя (другая палова васьмiдзесятых) часы нiякага не было.

- Вельмi цяжка ўявiць, як вы вывучаеце навуковы камунiзм... Бо яго на самой справе не было.

-  Не было навукi, але былi вельмi цiкавыя людзi. Выкладаючы навуковы камунiзм, яны расказвалi проста дзiўныя рэчы. Напрыклад, пра Кастуся Калiноўскага.

Мой выкладчык Адам Пятровiч Мельнiкаў вельмi сур'ёзна iлюстраваў свае тэзiсы прыкладамi з твораў Васiля Быкава, якiя нават я, "беларуская нацыяналiстка", на той час не чытала.

Дарэчы, былi лекцыi па беларускай мове, якiя чытаў будучы першы пасол у Нямеччыне Пётр Садоўскi. Яны з'яўлялiся  факультатыўнымi, значыць, не абавязковымi, але заўжды збiралi поўныя аўдыторыi.

Пасля аспiрантуры мяне размеркавалi ў сацыялагiчную лабараторыю пры БДУ. А потым сваё ўзяў рок-н-рол.

- Як гэта здарылася?

- Я ўвогуле лiчу, што чалавек спачатку пачынае спяваць, а потым размаўляць. i не толькi калi дзiця плача. Ёсць немыя людзi, якiя не могуць гаварыць, але могуць спяваць.

У школе я сама навучылася граць на гiтары, бо ў дзяцiнстве ў музычную школу мяне не прынялi. Калi хацела сама, сказалi, што не падыходжу. Праўдзiва кажучы, вельмi ўдзячная за гэтае, бо мне вельмi шкада дзяцей, якiя пасля заняткаў у школе яшчэ i займаюцца "музыкай".

Спявала. Зразумела,  займалася мастацкай самадзейнасцю.

Ва унiверсiтэце пазнаёмiлася з Алесем Камоцкiм. Хутка пажанiлiся i пачалi рабiць нейкiя сумесныя дуэты. Якiя доўга не пратрымалiся, бо ў нас цалкам розныя галасы.

Пачала спяваць адна, бо ўжо спынiцца было немагчыма.  Каб зрабiць запiс на радыё, Камоцкi параiў мне свайго гiтарыста.  Так пачалося "Новае неба", якое спачатку было цалкам акустычным - дзве гiтары, вiяланчэль i скрыпка. Потым з'явiлася i нешта электрычнае.

У той час (ды i зараз таксама) немагчыма было адначасова жыць рок-н-ролам i недзе працаваць. Нават калi работа i была вельмi добрай, як у нас.

Пасля звальнення спачатку была на "вольных хлябах", а потым пайшла працаваць у часопiс "Спадчына", дзе займалася ў большасцi перакладамi з польскай мовы на беларускую. Дарэчы, польскую мову я нiдзе не вывучала. Яна прыйшла "сама па сабе". Тым больш, што там патрэбы ў асаблiвых ведах не было - перакладалi гiстарычныя метрыкi.

Калектыў падабраўся проста цудоўны - Вячорка, Ракiцкi, Чаропка i г.д. Словам, усе свае.

Класна!

Было гэта ў перыяд чарговай адлiгi. i мяне запрасiлi ў складзе гурта "Новае неба" працаваць у "Белканцэрт" пры фiлармонii. Нават у працоўнай кнiжцы ёсць запiс - салiстка-вакалiстка другой катэгорыi. Чаму не першай? Таму што не было музычнай адукацыi. Першую даць нiяк не маглi, таму што я была павiнна прайсцi нейкую атэстацыю.  Таму я з задавальненнем i пагадзiлася на другую.

Прабыла там даволi доўга. Нават калi прыйшоў Лукашэнка, нас адразу ж не звольнiлi.  У сягонняшняй  сiтуацыi такое проста немагчыма.

Мы ў нейкiм сэнсе не адпавядалi профiлю "Белканцэрту", таму выступленняў амаль не было.

За гэта нас вельмi жорстка крытыкавалi.  Выратоўваў, царства яму нябеснае, Вiктар Вуячыч.  Ён заўжды падымаўся i з пафасам казаў - маладыя групы павiнны быць у творчым пошуку. З намi зноў заключалi кантракт на наступны год.

- Чаму менавiта "музыка бунту"? Для кар'еры было лепш нешта папсовае?

- Я нiколi не лiчыла сябе артысткай. Таму быць на эстрадзе для мене - не самамэта. i зараз не лiчу гэта наркотыкам i не разумею, калi нехта кажа, што жыць без сцэны не можа. На сцэну трэба выходзiць, калi ёсць што сказаць. А не проста так. Менавiта таму я не люблю буйныя фестывалi, як, скажам, Басовiшча. Там нiхто нiкога не слухае. Моладзь прыязджае балдзець i адрывацца.  Асаблiва калi ты хочаш сказаць тое, што вельмi важна для цябе, тое, што ты хочаш данесцi да iншых людзей. А публiцы на гэта напляваць. У такiх умовах спяваць не жадаю. Таму аддаю перавагу маленькiм залам i клубам.

- А як вы ставiцеся да таго, што рок-князёўна зараз iншая?

- Я  была ёй два разы, а на трэцi адмовiлася. Справа ў тым, што "Рок-каранацыю" задумвалi мы самi. Назва належыць Мiхалу Анемпадыству.  Гэта аўтар "Народнага альбома" i шмат якiх маiх песень.  Канцэпцыя вельмi правiльная - беларуская "Грэмi".

"Рок-князёўну", хутчэй за ўсё, прыдумалi для мяне, бо iншых жанчын на рок-сцэне тады не было. Таму я лiчу, што гэты тытул не адлюстроўвае маю перамогу над кiмсьцi,  а сведчыць пра ўвагу да жанчыны на беларускай рок-сцэне.

Зараз ёсць шмат гуртоў з жаночым лiдэрствам, што ўзбагачае беларускую сцэну. Тытул для iх - арыенцiр.

На трэцi раз я адмовiлася па прычыне таго, што для iншых гэта было важней. Вельмi рада, што трэцяй "Рок-князёўнай" стала Веранiка Круглова з "Крывi".

- Наколькi я ведаю, у вас адна дачка?

- Так. Кася Камоцкая. iмя мы з Камоцкiм выбiралi цэлы месяц, але да канчатковага варыянта тык i не прыйшлi. Часу больш не было, а Кася - слова знаёмае.

Так здарылася, што шмат гадоў таму мы развялiся.

Мой другi муж - рэжысёр дакументальнага кiно Вiктар Корзун.

Алесь з Вiктарам у вельмi добрых адносiнах. Яны нават больш памiж сабой сябруюць, чым са мной. У iх больш агульных iнтарэсаў.

- А ў чым сэнс шчасця, на ваш погляд?

- Мне падаецца, што гэта нейкае iмгненнае адчуванне.

Матэрыял падрыхтаваны 23  кастрычнiка 2007 года.

 

Людмила КАРПЕНКО

Жена безвременно ушедшего заместителя председателя Верховного Совета 13-го созыва Геннадия Дмитриевича Карпенко Людмила Филипповна всегда активно откликается на мои просьбы. Не стал исключением и этот раз.

Общеизвестно, что сейчас она живет в Германии. Весьма надеюсь, что наша заочная беседа поможет кое-кому понять, что жизни в эмиграции вряд ли можно примитивно завидовать.

- Думаю, многим будет интересно узнать несколько подробностей из вашей биографии?

- Родилась я в небольшом красивом белорусском городке Новогрудок. Отец мой, Филипп Миронович Любенко, украинец, двенадцатый ребенок своих родителей.  К началу Великой Отечественной войны, после набора всего взрослого населения в ряды Красной армии, моего отца избрали председателем колхоза. Видимо, сыграло роль, что  к тому времени он имел семь классов образования. Затем военное училище и фронт. В 1944 году отец был ранен, но очень редко об этом вспоминал. Наверное, из скромности.

 Маму он встретил к концу войны  при довольно интересных обстоятельствах.  Мой отец, в то время старший лейтенант, искал для своего подчиненного квартиру. Все происходило в Гомельской области, в деревне Ельцы, где и родилась моя мама Татьяна Федоровна Павлюченко. Ее отец,  мой дедушка  Федор Фомич, был лесничим. Благодаря этому и выжила их семья, где было трое детей, во время голода. Старшей девочкой была моя мама и еще двое сыновей, Иван и Володя. Дедушка Федор во время войны был в партизанах. Бабушка Александра Ильинична росла сиротой. Во время войны она помогала партизанам, была их связной. За что эсэсовцы ее арестовали, избили. Чудом спаслась, помогла  переводчица. После этого бабушка на одно ухо не слышала.

Когда молодой офицер вошел в их дом, увидел красивую девятнадцатилетнюю девушку, мою маму, то сам сменил место жительства. Мама в это время работала медсестрой. Вот так и образовалась новая семья, в которой я родилась. После войны мой отец поначалу служил в органах НКВД.  

Я была единственным ребенком, хотя и мать и отец хотели иметь еще детей. Мама была очень слабой, болезненной женщиной, и врачи еще рожать не разрешили. Сказались тяжелые военные годы, когда она была подростком. Мама  рассказывала, как они, девочки-подростки, прятались на целый день в болото, чтобы их не угнали в Германию. Ночью выходили на берег, обсыхали, а с рассветом опять в болото.

Когда мне было  около пяти лет, мы уехали  из Новогрудка в Несвиж. Отец ушел из органов госбезопасности и стал работать пожарным инспектором. Насколько я помню, это была  неспокойная работа. Он  день и ночь разъезжал по всему району: протоколы, допросы, расследования, соревнования.  На предложение переехать в Минск отказался, хотя впоследствии, когда я уже жила в столице, жалел. В Несвиже  окончила среднюю общеобразовательную школу и поступила в Белорусский государственный институт народного хозяйства им. В.В. Куйбышева по специальности <планирование промышленности>.

Я очень часто вспоминаю свое детство. Хоть оно прошло и не в полном достатке,  оно было счастливое. Работал один отец. Мама часто лежала в больнице, в это время я оставалась за хозяйку. Это у меня не очень хорошо получалось. Помню, приготовила  суп для отца, который должен был прийти на обед. Перед самым его приходом  решила суп немного остудить и поставила на подоконник. Кастрюля опрокинулась. Отец пришел, а супа-то нет. Были слезы, очень обидно.

На лето отец часто меня и маму отвозил в деревню. Это были или папины знакомые, что имели в деревне хороший дом, а также большой сад с пчелами. Или мамина приятельница, с которой она познакомилась в больнице.

Дружила я со сверстницами, это были шесть девочек на год или два старше меня. К слову, они были  разных национальностей.  Люся, русская, ее мать  работала директором райпищеторга, а отец в милиции. Мы с ней по сегодняшний день поддерживаем контакты, она живет в Москве.

Лиля белоруска. Ее отец был председатель райисполкома, мать не работала.

 Была полька Света, родители работали в несвижском санатории. Была цыганка  Зина, отец которой уезжал подолгу на заработки, мать не работала, у них было восемь или девять детей. Была Соня, еврейка, отец ее у нас в школе работал завучем, а мать учительницей. Я считалась украинкой по отцу. Чем мы только не занимались. В казаки-разбойники играли, спектакли, концерты устраивали,  письма в детские газеты <Зорька> и <Пионерская правда> писали. И в сады за яблоками лазили, и в футбол играли.

 Училась я хорошо. Легче всего мне давались точные науки - математика, геометрия, физика. Была старостой класса. Мечтала поступить в архитектурный институт, так как любила рисовать, чертить, но в последний момент передумала и вместе с одной девочкой из класса пошла в нархоз. К сожалению, она не поступила, а мне повезло. Когда я училась в старших классах, моя мама  начала работать на трикотажной фабрике. Может, медикаменты появились новые, но она стала как-то лучше себя чувствовать. Буквально за пару лет стала депутатом городского Совета, а затем и областного Совета. 

Началась моя самостоятельная жизнь в Минске. Жила поначалу у родственников, родители были категорически против общежития. Считалось, что общежитие развращает девушек. Училась  хорошо, подружилась с минчанкой Тамарой Тыркич. Я очень часто бывала у них дома. Мы вместе готовились к экзаменам, ее мама нас вкусно кормила. Жила  на полуголодном пайке, так как денег не хватало, было только 30 рублей в месяц, к тому же хотелось еще и модно одеться. Это у меня неплохо получалось, так как могла что-нибудь и сама сварганить. Например, из маминого летнего белого пальто сшить себе брюки, они только входили в моду.

- Наверное, на это <купился> Карпенко:

- Поклонников было много, но я как-то несерьезно к ним относилась, видно, все это было не мое. Трое ребят предлагали  руку и сердце. Один из них был харьковчанин Саша. Учился в Севастополе в мореходном училище, собирался после первого плавания приехать за мной. Постоянно писал  письма и с родителями моими был знаком. Второй - Алексей из Ленинграда. Учился в  техническом вузе, запамятовала в каком. На втором курсе моего обучения приезжал за мной в Минск, даже всенародно на вокзале стал на колени при отъезде, ведь его родители ожидали возвращения сына с невесткой. Еще интересный случай был в Чернигове, когда  я туда ездила на отдых к знакомым. На дискотеке  познакомилась с парнем, который учился в военном училище, отец его был тоже военный, полковник. Почти каждый день мы встречались, причем он меня приглашал или  в ресторан, или к себе домой, где мы ужинали вместе с его родителями. Спустя пару недель он мне вдруг говорит: <Завтра пойдем в загс, отец обо всем договорился>. Я испугалась, утречком собралась и уехала домой. Не хотела  замуж, хоть и женихи были вроде неплохие.

А вот с Геннадием было все иначе. Мое знакомство с ним  произошло во время учебы на первом курсе. Произошло это так. Как и  сверстники, я смотрела все фильмы, которые шли в кинотеатрах. При посещении очередного фильма в кинотеатре <Мир>, когда  стояла в очереди за билетом у кассы, ко мне подходят два парня с просьбой купить для них тоже  билеты. Пока стояли в очереди, познакомились. Один из них был Геннадий, он учился в политехническом институте. Его друг Анатолий занимался в медицинском. Места в зале кинотеатра у нас были не рядом, и после просмотра фильма я быстро убежала домой. Но вскоре мы встретились вновь. В таком большом городе! После занятий в институте, корпус которого находился на Партизанском проспекте, я пешком возвращалась домой, жила не так далеко, и вновь встретила Геннадия, и опять с этим же другом Анатолием. Они прогуливались по Партизанскому проспекту. Как потом выяснилось, Гена жил неподалеку на улице Нахимова. Мы немного поболтали, и Геннадий стал назначать мне свидание. Я не соглашалась, прежде всего, потому, что был  парень, с которым я встречалась. Его звали Василий, чемпион мира по вольной борьбе. Но тут так называемый друг Геннадия, Анатолий, повел себя  очень  непорядочно. Он сказал Геннадию, что хочет со мной пообщаться наедине и уговорить встретиться с ним, а сам, когда мы отошли, стал назначать мне свидание. Я разозлилась от такой наглости и назло ему сказала Геннадию, что он может встретить меня в начале нового учебного года  после занятий у института. На этом и разошлись. Летом, после первого курса я и моя мама ездили отдыхать в Севастополь. По возвращении в Минск меня ждала новость - письмо от Геннадия. Как он нашел адрес моих родителей, для меня являлось загадкой. Оказалось, при разговоре с ним я назвала адрес  родного дяди, который жил в Минске. Геннадий запомнил и, не зная даже моей фамилии, разыскал моих родных и написал письмо. Наступило 1 сентября. После занятий я выхожу на улицу и вижу - стоит долговязый двухметровый парень с цветами. Это было неожиданно и трогательно. С этого момента мы начали встречаться  почти каждый день. Мы никогда не подыскивали тему для разговора, время при встречах пролетало быстро, и нам было интересно друг с другом. Он даже сочинял стихи, конечно,  не профессиональные, но для меня они были самые лучшие, так как посвящались мне. Вот тогда я и влюбилась в него. На всю жизнь. 

Через год я уже жила на улице Нахимова, вместе с Геннадием, его родителями и братом Александром. Свадьбы никакой не было. Мы скромно с ним и его однокурсником Олегом пошли в загс и расписались. А потом в близком кругу отметили это событие. Так началась наша нелегкая семейная жизнь.

- Если можно, несколько слов о вашей семье?

- Детей у меня двое. Старший сын Дмитрий. Ему 35 лет. Дочери Татьяне 30 лет. Дети у меня хорошие, самостоятельные, серьезные. Слишком уж много испытаний выпало на их долю. Как только Геннадий начал занимать ответственные посты,  дети были в постоянном напряжении. Так называемые доброжелатели заискивали и в то же время следили за ними в ожидании проступков. Когда же Геннадий стал одним из основных оппонентов Лукашенко, вся семья мгновенно попала в опалу.

 Дмитрий после окончания физического факультета Белорусского государственного университета работал в концерне <Белнефтехим> рядовым инженером. Однажды начальник управления предложил ему возглавить отдел.