Наше Мнение : 08.08.04
Когда количество не может быть качеством
(даже когда рожденных ползать много, они не полетят)
К некоторым проблемам следует время от времени возвращаться. В связи с этим следовало бы поблагодарить Сергея Николюка за возможность подобного реверса – возможность вернуться к разговору о «качествах» и «количествах» власти, начатом нами в статье «На следующий день».
Тем более, что события последних дней дают несколько наглядных примеров невозможности полноценного перевода «количества» в «качество» и наоборот. Мы не знаем, какой «электоральной» поддержкой пользуется министр спорта и туризма Юрий Сиваков в НОК или среди белорусских спортсменов и туристов (мы охотно допускаем, что она приближается к 100%), но очевидно то, что она с трудом трансформируется в легитимность. Потому-то наш главный олимпиец не может вот так запросто добраться до Афин.
С другой стороны, ЕГУ «поддерживает», по всей видимости, небольшой процент населения страны, но признание качества его образования среди правительств, в научном и академическом сообществе Европы и США не вызывает никакого сомнения. Именно по этой причине ЕГУ будет существовать даже в изгнании. И в Беларуси диплом ЕГУ будет оставаться прекрасной рекомендацией при приеме на работу.
Эти примеры – свидетельство существования определенного зазора между двумя сериями понятий: (а) «процент поддержки», «популярность», «доверие», «рейтинг» и пр.; (б) «признание», «легитимность», «правомочность», «законность». Разумеется, «легитимность» не тождественна «законности» (коль скоро это два разных слова), но на том уровне анализа, на котором мы развивали наши рассуждения, эти различия не работают. Несколько упрощая, можно говорить о том, что легитимность – это предельная мера законности.
Когда Сергей Николюк в статье «Куда идут «идущие от жизни»?» оспаривает существование прямой связи между законностью и легитимностью, то, на наш взгляд, он склеивает две серии понятий, подверстывая ключевое понятие серии (б) к синонимическому ряду (а). В чем он сам и сознается: «Легитимность власти для большинства определяется уровнем доверия, этим самым большинством и питаемым». Здесь возникает двойная накладка, двойная тавтология: легитимность производна от «большинства», «большинство» же и определяет что такое «легитимность».
Наша мысль, в общем, достаточно проста: существуют легитимные президенты, не пользующиеся популярностью и доверием этого самого большинства (в какие-то моменты моникагейта Клинтон, сегодня – Буш), существуют нелегитимные, полулегитимные (хотелось сказать: полулегальные) президенты, такой поддержкой располагающие. Если следовать логике С. Николюка, этого быть не должно. Если следовать этой логике, в США можно упразднить все избирательные комиссии и прямо обращаться к замерам института Гэллапа. В соответствии с этой логикой, действующим президентом США должен быть не Джордж Буш-младший, а Том Круз.
В отождествлении «доверия» и «легитимности» можно усмотреть своеобразный «гипостазис» – гипотезу, которая забыла о своем происхождении и выдает себя за незыблемую истину. Это руссоистская гипотеза «общей воли», чего-то такого, что является causa sui, собственной причиной. Она всегда права лишь постольку, поскольку она единая и общая, а общая, поскольку никогда не ошибается. В ней «всеобщность» (прототип социологического процента) и легитимность совпадают.
Вообще говоря, социология обожает пользоваться старыми проверенными средствами. Она по-прежнему притязает на статус верховной власти. Вопрос ведь в чем? Кто считает (процент доверия, поддержки и пр.), тот и есть власть, ибо именно этот счетовод теперь определяет у нас «легитимность». Или, как говорит Николюк, «уровень легитимности» (т.е. ее можно каким-то образом обсчитывать: 50%-я легитимность, 3%-я легитимность, т.е. своего рода легитимность-light).
Хотелось бы настоять на том, что всякая инициатива, притязающая на значимость, «располагается» сразу в нескольких полях, ставки которых не тождественны друг другу. Например, научно-популярная книга какого-то автора становится бестселлером, «народ» считает ее гениальной, но академическое сообщество не признает в качестве хоть сколько-нибудь значимой. Почему так получается? Потому что в различных полях действуют различные правила игры, разыгрываются различные ставки. Либо ты работаешь на правилам научного дискурса, либо заигрываешь с «массовым сознанием». Выбирай. Можно быть богатым и/или умным, но это не означает, что первое является критерием исчисления второго.
На наш взгляд, популярность власти (и пр.) есть ставка в электоральном поле поддержки. Она же – своего рода капитал этого поля. Т.е популярность может быть капитализирована и преобразована во что угодно (например, в общественные инициативы), но только не в легитимность. Поскольку легитимность – капитальная ставка совершен иного поля. Она производна от рационального дискурса «законности» и сегодня выступает субститутом божественного права королей. Последнее, напомним, также никак не связано с поддержкой. Вообще говоря, в современную эпоху зависимость «популярности» и «легитимность» имеет скорее обратную зависимость, нежели прямую. Так, например, Туркменбаши имеет некоторые проблемы с легитимностью, но никаких – с популярностью, поддержкой и доверием.
Эта зависимость вполне объяснима: чем менее легитимна власть, тем больше она стремится замещать легитимность поддержкой, вернее сказать, производить эффект поддержки. Именно по этой причине дефицит демократии (именно демократические процедуры, задающие механику обращения элит, и определяют легитимность «избранных») возмещается избытком плебисцитарного стиля – прямого обращения к «народной воле». Власть говорит: мне наплевать, что я незаконна, зато меня любят мои поклонники.
Важно иметь в виду, что легитимность не связана с деспотизмом. Т.е. нелегитимность белорусской власти вовсе не вытекает из того, что эта власть деспотична. Нелегитимность власти – прямое следствие нарушения тех процедур, благодаря которым ее агенты обосновались на ее вершине. В связи с этим из утверждения типа «Беларусь менее деспотична (или более демократична) Саудовской Аравии» не вытекает, что Александр Лукашенко легитимнее короля Фадха. Последний был наследным принцем, затем стал королем. Такова политическая традиция, таков Закон этой страны. Король Фадх не разыгрывал демократического спектакля и не брал на себя обязательств, аналогичных тем, которые принял на себя Александр Лукашенко. Или тех, которые в свое время принял на себя Саддам Хусейн, бывший друг и протеже США. В общем, американцы не только «из-за денег» уделяют большее внимание Ираку, а не Саудовской Аравии.
Заявить на 10-м году правления о возможности продления полномочий путем «спросить у народа» – это равно что сесть играть в шашки, а в конце партии заявить: я выиграл, мы играли в поддавки. Это значит стать самозванцем вне зависимости о того, сколько именно мужчин и женщин в данной стране тебя поддерживает.
С. Николюк – отнюдь не единственный, кто ставит знак равенства между политической лояльностью масс и легитимностью самой власти. Он отнюдь не единственный, кто в лояльности усматривает «силу» власти. Лояльность, конечно, является важным параметром силы власти, но не единственным и далеко не решающим. Более того, есть лояльность и лояльность. Первая адресована персоналиям (все тот же процент поддержки, далее которого Николюк видеть не желает), вторая – деперсонализированным структурам и институтам власти или, говоря точнее, политической культуре.
Опора только на первый тип лояльность выдает слабую власть. Эту лояльность нужно без конца подкармливать, но в конечном итоге она остается все той же пресловутой «народной любовью», капризной и нестойкой. Сильная власть всегда опирается на оба типа лояльности, но преимущественно – на второй, пытаясь избавить себя от рисков колебания любви (поддержки, доверия и рейтингов).
Еще раз хотелось бы подчеркнуть: легитимность – чрезвычайно важная характеристика власти. Власть, которая совершенно произвольно пересматривает правила игры, лишается кредита доверия в будущем. Никто (например, инвесторы и потенциальные союзники) не торопится рассматривать всерьез ее гарантии, никто не стремится дать ей своих гарантий. Насколько сильна власть, которая не уверена, что сможет сохранить свои «бонусы», когда перестанет быть властью? Скажем, европейские политики не испытывают того типа нервного беспокойства, которым инфицирована белорусская бюрократия: она знает, что ее судьба прочно увязана с судьбой конкретного политического тела. Она подозревает, что политический порядок умрет сразу после того, как с этим телом что-либо произойдет (например, оно перестанет быть «политическим»).
Наконец, слабая власть становится агрессивной. Она боится и неистовствует. Она боится, что не только счетоводная социология делает сегодня погоду, и неистовствует, стремясь «процент любви» дополнить «процентом страха». Лишь сильная власть способна к высокомерному спокойствию.
Софья Лихутина
08.08.2004