Александр ТОМКОВИЧ. СУДЬБЫ

Светлой памяти М. Н. Пташука

часть первая

АВТОРСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
Все материалы, которые вы прочтете далее, в той или иной форме были опубликованы в белорусской прессе, но я решил их собрать вместе не случайно.
Известные люди рассказывают о своей жизни то, чего мы не услышим на митингах и не прочтем в политических статьях.
Некоторых с нами уже, к сожалению, нет.
Судьбы героев этой книги разные, но есть у них одна общая деталь - все они чего-то добились, благодаря собственному труду.
Очень важный момент - монологи нельзя считать полными биографиями, это лишь эпизоды жизни.
Кроме того, просьба учитывать, что в рассказах почти соблюдена хронология интервьюируемых.
Язык написания монологов обусловлен лишь "техническими" причинами, ибо многие из моих гостей предлагали "белорусский".
И еще. Многие материалы написаны с помощью моей жены Ирины (за что ей большое спасибо), поэтому она в некотором роде соавтор.

ЧИТАТЕЛЬСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
Эта книга написана умным и сильным человеком.
Эта книга написана талантливым и честным журналистом.
Эта книга - об умных, сильных, талантливых людях.
Уже поэтому ее стоит прочесть.
Ее автор, Александр Томкович, работает в независимой журналистике суверенной Республики Беларусь едва ли не с того момента, когда журналистика попыталась стать независимой, а Республика Беларусь - суверенной. Эти два процесса были взаимосвязаны, и Томкович был их активным участником и одновременно пристрастно заинтересованным свидетелем.
В лучшие годы нашей недолгой демократии он работал заместителем главного редактора газеты "Свободные новости". Потом, в период горькой, но, как всем нам казалось тогда, далеко не безнадежной борьбы за демократию редактировал газету "День". Оба эти издания оставили свой след в истории новейшей белорусской журналистики.
Как журналист Томкович писал яркие и точные комментарии и брал увлекательные интервью, в которых известные и, зачастую, надоевшие люди представали с неожиданной стороны. Может быть, потому, что Томкович видел в них прежде всего - Людей, а уже потом - литераторов, политиков, артистов и музыкантов. А может быть, и потому, что он сам был для своих собеседников - человеком. Человеком, а уже потом - говорящим существом, вооруженным диктофоном.
Хотя почему - писал, видел, был? Александр Томкович - пишет. Его можно читать, с ним можно спорить.
Но сейчас читатели держат в руках его первую книгу. Это важно. Потому что книга, выпущенная журналистом, - признание того, что его труд будет интересным спустя многие годы. Рукописи не горят, а газеты - горят. Остаются книги, стоящие на полках наших библиотек. Они оживают, когда мы берем их в руки и перечитываем. Поэтому очень важно, чтобы книги лучших наших журналистов выходили при их жизни, а не посмертно, чтобы читатели успевали дозвониться и сказать: "Слушай, старик, у тебя так классно получилось - там, на 76-й странице!". А автор снял с полки книгу, нашел страницу и сказал сам себе: "Действительно, классно! Но: могло быть и лучше!"
Выход первой книги Александра Томковича - подведение им итогов прошедшей журналистской деятельности, а стало быть - нескольких десятилетий прожитой жизни. И если те люди, беседы с которыми он собрал в этой книге, покажутся ее читателям чуть-чуть меньше отполированными, а их слова - не такими казенными, как иногда бывает, значит, автор добился своей цели. Эти люди будут жить в нашей памяти и в нашей общей Истории такими, какими увидел их журналист Александр Леонидович Томкович.
И вообще, старик, там, на 76-й странице, у тебя на самом деле получилось классно! Нет, все хорошо, но там - особенно! Перечитай!
Александр ФЕДУТА.

Станислав БОГДАНКЕВИЧ
Да простит нас Юрий Бондарев, но монолог профессора С.Богданкевича, действительно, в некотором роде напоминает мгновения. Мгновения его жизни.
О детстве
Родился я даже не в деревне, а на хуторе Шаповал, что в нынешнем Воложинском районе, недалеко от железнодорожной станции Радошковичи. Рядом проходила польско-советская граница, так что я в некотором смысле "иностранец".
Отец был эдакий "разночинец". Для своего времени и для села достаточно образованный человек, ибо некоторое время учился в учительской семинарии. Его брат, соответственно мой дядя, ее закончил. Мой отец нет. Пришлось бросить. Дело в том, что деревня Семерники, где он жил, в течение получаса сгорела дотла.
Потом он окончил Варшавскую агрономическую школу. Наряду с занятием сельским хозяйством, работал учителем начальных классов.
Мой дед (его я не видел, ибо он умер в сорок лет. Бабушка прожила 99.) был, по-нашему, бизнесменом, перепродавал зерно из Белой Руси в Санкт-Петербург. Он умер внезапно. После его смерти родные нашли много "керенок". Наверное, он их копил, но "богатство" очень быстро обесценилось.
Именно он взял кредит и приобрел для своих детей у разорившейся графини кусок земли. Отец тоже у нее работал. Он был своеобразным гувернером, то есть индивидуальным учителем.
Мне он рассказывал, что имел право бить ее отпрыска за плохое поведение линейкой по рукам.
В семье было пятеро детей, я предпоследний, и мать все время была домохозяйкой.
Начальная школа находилась близко, а потом пришлось ходить в Дуброво, пять километров каждый день пешком.
О пути в профессию
Ее и закончил. Мои родители переехали в Молодечно. Я поступил в Пинский учетно-кредитный техникум на ускоренные курсы. Учился в нем полтора года. Получил профессию банкира и работал в белорусских банках, то есть в разных отделениях Госбанка СССР. Прошел все ступени.
Перебрался в Молодечно, где был начальником кредитного отдела местного банка.
Оттуда, будучи холостяком, дал согласие возглавить Клецкий районный банк. Затем меня пригласили в Белорусский республиканский банк Госбанка СССР начальником управления автоматизации банковских операций как человека, который знал систему изнутри.
В управлении появилось свободное время, и я написал кандидатскую диссертацию. Дело в том, что сразу же после техникума я с отличием заочно окончил Московский финансово-экономический институт, чем горжусь. Считаю, что самое лучшее образование - самообразование, когда человек штудирует первоисточники.
Один мой друг, с которым вместе учились в МФЭИ, к тому времени уже заведовал кафедрой банковского дела в нархозе, был кандидатом наук. И вдохновленный его примером, я тоже заочно окончил аспирантуру в Ленинграде. Там защитил кандидатскую, затем докторскую. К слову, докторскую диссертацию в классическом понимании я не писал. Зачем, чтобы она пылилась в библиотеке? Защитился по совокупности опубликованных работ. Ее тема: "Кредитная система Белоруссии".
Я попал в "струю". Мои работы касались либеральной экономики. На тот момент у большей части экономической элиты созрело мнение, что плановая экономика, при всех ее плюсах, является крайне неэффективной, неконкурентоспособной и т.д.
И еще о самообразовании. Иностранный язык я изучал так. Журнал "Новое время" тогда выходил на русском, английском, французском и немецком. Один и тот же текст.
Разговорный у меня слабый, но я свободно могу пользоваться текстом на немецком языке.
К сожалению, он стал немодным, однако я решил не переквалифицироваться.
Что касается немецкого, то меня позвали в управление кадров Госбанка СССР и предложили поехать в Германию, занять пост управляющего нашим банком во Франкфурте-на-Майне. Выделили средства, чтобы я нанял репетитора и полностью овладел языком. При этом одним условием было - ехать туда без детей, ибо там нет русской школы. Отказался. Дети у меня были далеко не самыми примерными учениками.
Я отверг очень выгодное в материальном плане предложение. И, как позже выяснилось, не проиграл. Стал председателем Национального банка Беларуси.
Заслуживает отдельного рассказа и мое назначение.
Мне предложили заведовать кафедрой банковского дела в нархозе. Дело в том, что мой коллега профессор Сергей Семенович Ткачук два срока подряд заведовал и в третий раз не имел права баллотироваться, ибо не стал доктором наук. Избрали меня.
А тут - полный суверенитет. Меня попросили возглавить творческую бригаду по разработке банковских законопроектов. Верховный Совет их утвердил.
К сожалению, наше "полусоветское" руководство, возможно, испытывало чувство некой неполноценности. "Искать" руководителя суверенного Национального банка они поехали в Москву:
Там назвали несколько фамилий. Первой была моя. В Москве очень удивились. Дескать, Богданкевича мы готовы забрать, а вы не знаете у себя людей, которые подготовлены и могут сформировать банковскую систему на рыночных началах.
Меня пригласили к себе Николай Дементей и Роман Внучко. Не демократы, а партократы. Они предложили поработать в рамках созданных под моим руководством законов, то есть возглавить Национальный банк.
До меня им несколько месяцев руководил Николай Владимирович Омельянович. Он профессиональный финансист. Я с ним беседовал, спрашивал, что случилось. Он сказал: "Клянусь, что сам ухожу. Это не мое дело".
О сыновьях и внуках
От первого брака у меня два сына. Моя жена, когда ей было около сорока лет, заболела раком и умерла. Это была страшная трагедия.
Мой старший сын Эдуард являлся одним из учредителей печально известной фирмы "Пиаск", которая занималась перевозкой грузов от Парижа до Урала.
Когда на меня начались наезды, плотно взялись и за нее. Даже пытались открыть уголовное дело, но никакого криминала найти не удалось, ибо его изначально не было. Сменилось шесть следователей.
В итоге фирму разорили. На мой взгляд, в ущерб интересам государства.
Возможно, именно по этой причине Эдуард так и не нашел себя.
В том числе и в плане личной жизни.
Честно говоря, последние месяцы я его не видел.
Антон работает в одной коммерческой структуре наемным руководителем. Сегодня он директор.
Подчеркиваю, он не владелец.
Одно время сын немного работал в Чехии, знает язык, наладил связи с тамошними бизнесменами. Собственники фирмы предложили ему использовать все это в Беларуси.
Я считаю, что сегодня у него все нормально.
У меня много внуков.
У Эдуарда две дочери. Обе учатся в гимназии. Младшая Яна - круглая отличница. Она над моим Павлом по-доброму издевается. Дескать, вот как нужно.
От второй жены у него сын Владислав. Он ровно на год старше Павла.
У Антона дочка Надежда.
Относительно недавно (полтора года назад) родился мой внук. Станислав Антонович Богданкевич. Второй.
Далее по поводу Павла.
Считаю, что допустил ошибку, отправив его в школу в таком раннем возрасте. 25 августа ему исполнилось шесть лет, а 1 сентября он пошел в первый класс. Учится нормально. Перешел в пятый класс.
О женах
У меня с первой женой, Татьяной Титовой, была очень хорошая семья.
Она окончила Вологодский молочный институт и приехала в Беларусь по распределению. Здесь мы и познакомились. Я к тому времени уже был старым холостяком.
У меня с ней были идеальные отношения. К сожалению, она рано ушла:
После ее смерти около пяти лет я не женился.
Нынешняя жена - Ольга Александровна Шибко. Я ее знал по нархозу.
Она была на моей кафедре ассистентом. По характеру мне очень подходит. Я бываю эмоциональным, взвинченным, а она - покладистая. Компенсирует.
Вначале мы думали, что у нас ничего не будет, и тут вдруг она родила Павла.
Конечно, он создает для меня определенные проблемы, но радостей больше.
"Проблемы" вот какие.
У меня есть друг, Анатолий Дудкин. Он отдыхает на даче, а мне нужно заниматься Павлом, ибо жена работает. Встречать его, более-менее контролировать.
Но это - мелочи жизни. Наличие Павла вдохновляет.
Раньше в школе мне лишь говорили, что Павел отличается особой вежливостью и коммуникабельностью, со всеми дружит. Сегодня он стал "нормальным".
О хобби и "вредных привычках"
Конечно, я занимаюсь не только экономикой.
Если сейчас больше времени приходится на радио и телевидение, то раньше я очень увлекался чтением. Я перелопатил всю классику. Польскую читал в оригинале.
Сейчас в основном читаю детективы и политическую литературу.
Люблю дачу. Не столько землю, ибо участок запущен, сколько мастерить. Как и Павел. Он там все гвозди перебил. Пальцы тоже.
Еще мы копаем ямы. Соседи у меня спрашивают, что это будет. Я отвечаю, что мы хотим докопать до "центра земли".
Специфических хобби у меня нет. Пытались приучить к рыбалке, но безрезультатно.
Я по натуре - трудоголик. Когда выезжаю в санаторий, мне там скучно, особенно если только пить водку.
Курить я никогда не курил, а вот полным трезвенником себя не считаю.
Я являюсь "нормально пьющим", то есть тем, кто не злоупотребляет, но выпить может.
Сегодня посидеть в компании могу гораздо меньше.
С Дудкиным, после того как его шунтировали, мы перешли на сухое вино, хотя иногда я могу позволить себе и рюмку водки.
О друзьях-товарищах
Мой самый давний друг - Владимир Куль.
Он пытался сделать партийную карьеру, но не сложилось. Работал в Клецке, потом вернулся в Молодечно, где похоронены его родители. Возглавил филиал завода холодильников. Настоящий производственник!
Ему сейчас больше 65, но он до сих пор продолжает работать.
Когда-то мы жили в одной квартире, даже спали на одной кровати.
Второй мой друг - Анатолий Дудкин, в прошлом заместитель председателя "Белпромстройбанка". Сейчас на пенсии.
Это самые близкие друзья.
Я много лет проработал в банковской сфере. Был жестким, даже авторитарным руководителем, поэтому немного удивлен позицией многих моих сослуживцев. Никто из них не отвернулся, когда Богданкевич попал в немилость.
Если брать "за пределами республики", то я очень хорошо знаком с Ющенко. Он бывал у меня, я у него.
Могу также назвать Виктора Геращенко.
Мне всегда было легко взять кредит для Беларуси.
У меня также сложились добрые отношения с Шохиным, Чубайсом, Гайдаром.
Когда меня сняли с Нацбанка, поступили довольно заманчивые предложения из России.
Хорошо знаком с Лешеком Бальцеровичем. По его приглашению я читал лекции в Варшавском университете.
Председатель Национального банка Туркмении передал мне презент - огромную дыню. Таких вкусных и сладких я никогда не ел.
Авторское послесловие
Вначале интервью с Богданкевичем не получилось по очень уважительной причине - он болел. Через неделю я позвонил. Он сказал, что готов приехать прямо сейчас.
Мы встретились 16 июня 2005 года. Станислав Антонович пошутил по поводу бронхита и сказал, что уже сам ходит в поликлинику на процедуры.

Зинаида БОНДАРЕНКО
Все знают ее как популярную телеведущую, сделавшую выбор неприятия существующей власти, хотя в материальном плане подобное, мягко говоря, невыгодно. Наверное, можно многое сказать по поводу того, почему это произошло, и все будет правдой.
Нет сомнений, что и ее рассказ о своей жизни тоже кое-что объяснит.
Непокорность судьбе - в крови
Моя мать, ее звали Мария, родом с Гомельщины, она родилась в 1902 году в не очень бедной семье. Скажу так - семья "середняков". Я немного помню тот дом, где прошла ее молодость. Это, пожалуй, первые детские воспоминания. Плюс рассказы мамы.
Это Речицкий район. Его часто переименовывали, был он и Лоевским, но это неважно. Между Речицей и Лоевом есть такая деревня - Уборок. Моя мама оттуда. Семья была многодетная.
Бабушка умерла очень рано, пришла другая женщина, для моей мамы она стала мачехой.
Мама была самой младшей, очень болезненной. Она болела золотухой, а братья, все пятеро, были крепыши. На болезненную девочку не очень обращали внимание, поэтому, когда из нее выросла красивая девушка, это было в некотором смысле неожиданно.
На нее начали заглядываться молодые люди, особенно сын местного кулака Павел. Он был старше мамы лет на пятнадцать. Посватался. Дело было перед самой революцией. Кстати, в деревне о ней впервые услышали спустя многие месяцы после октября 1917- го. Глухое Полесье, новости туда доходили с опозданием, долго никто не знал, что где-то установлена Советская власть. Для крестьянина самое главное - вовремя посеять и убрать урожай, то есть подготовиться к зиме, все остальное - второстепенно.
Поэтому, когда пришли родители Павла Климовича, то, естественно, мою маму никто не спрашивал. Ее родители дали согласие на свадьбу. Меньше забот.
Так Мария оказалась в семье Климовичей. Конечно, она не любила своего мужа.
Через несколько лет ушла в Гомель, ибо там, по слухам, можно было найти работу. Тогда многие стремились к городской жизни и удирали из деревень.
Решение долго созревало. Она узнала, что в Гомеле есть какие-то дальние родственники. Рано утром, когда все были на работе, пешком пошла в областной центр. К вечеру уже была в Гомеле.
Она пристроилась у своей троюродной тетки.
К слову, муж Павел долго о ней ничего не знал.
Ходила по дворам, выполняла разные работы. У нее практически не было никакого образования. Четыре класса.
На какой-то вечеринке она познакомилась с Сашей Бондаренко, тоже дальним родственником ее троюродной тетки. Он был из семьи железнодорожных служащих, учился в ремесленном училище.
В начале тридцатых, прямо как и сейчас, в вузах сделали квоты для рабочей молодежи, для уроженцев деревень. Сашу вызвали и спросили: хочешь поехать в Минск учиться на врача? Долго советовался с родителями. Они зарабатывали на хлеб физическим трудом, а тут вдруг сыну предлагают стать врачом. Он согласился.
Расставались они в слезах. Мама понимала, что больше такой возможности может не быть, и не хотела ему мешать. Тогда она думала, что не увидит Сашу никогда.
Детство без детства
Спустя некоторое время он написал маме письмо, где сказал, что без нее не может жить. Она поехала в Минск, устроилась официанткой в рабочую столовую. Кому-то нужно было работать. Иначе - не прожить.
В 1931 году родился старший брат. Я появилась на свет в 1939-м. У нас очень большая разница.
Они жили в общежитии мединститута, который тогда находился в районе железнодорожного вокзала, в здании, где теперь расположен БГУ.
Когда я родилась, отец уже окончил ординатуру и работал в военном госпитале на улице Веры Хоружей.
Там его и застала война. Минск бомбили уже на второй день. В этот момент отец дежурил. Больше суток его не было дома. Вечером, 24 июня, из госпиталя прибежала медицинская сестра и со слезами сказала, что он погиб и нужно уходить. Отец был в операционной, когда в здание попала авиабомба. Грохот, крик, шум. Решили, что все погибли.
Мама собрала побольше одежды, ибо понимала, что ее придется менять на еду, взяла меня на руки, и мы пошли в сторону Бобруйска. Железнодорожный вокзал уже горел вовсю.
Мы шли по ночам , потому что днем постоянно бомбили дорогу.
Таким образом мама сохранила нам жизнь. Когда она умерла, я долго думала, что написать на памятнике. Попросила художника сусальным золотом на мраморной плите вывести: "Дзякуй, матулечка, за зберажонае жыццё."
В Бобруйске попытались сесть на поезд до Москвы. Мама вспомнила, что там жил родной брат отца Василий, и он ей поможет. На вокзале сказали, что поезда не доходят до Москвы. За 150-200 километров высаживают и всех возвращают назад. Мама решила вернуться в родную деревню.
Вначале мы дошли до Гомеля. Ноги у всех опухшие, добрались только в августе, ибо практически все время пришлось (больше месяца) идти пешком.
А в Гомеле еще было все почти спокойно. Даже особенно не бомбили. Зенитки отгоняли. Там была Советская власть. Работали райкомы, обком. Симонов рассказал, как там долго шли бои.
Остановились у сестры папы. Мама написала письмо в Уборок, моему дяде Николаю. Буквально через неделю он приехал на телеге и нас забрал. От Гомеля до этой деревни 60-70 километров.
Немножко помню, что у него был большой просторный дом, и когда изредка туда добирались немцы, они всегда у него останавливались.
Начало войны почти не запомнилось, а вот время ближе к освобождению помню хорошо. Тогда мне было уже пять лет.
Особенно запомнилась церковь в деревне Уборок. Она была очень красивая. Мне казалось, очень большая. Позолоченные купола были видны отовсюду.
Так как отец был черноволосым (он родом из деревни Бобовичи, что ближе к Чернигову. Отец рассказывал, что полдеревни было Бондаренко, все крепкие, смуглые. - Прим. З. Б.), брат Игорь тоже был темненьким. Его сразу же прозвали "жидок". В деревне ходило много разговоров по этому поводу. Говорили, что муж был коммунистом и, наверняка, евреем. Поэтому, когда приходили фашисты, мама прятала Игоря. Я, голубоглазая и белоголовая, не вызывала никаких подозрений.
Уже слышалась канонада. Как-то к маме прибежала одна женщина и сказала, что скоро придут каратели, и она видела нас в списках на уничтожение как семью коммуниста и еврея.
А перед этим в деревню приходили полицаи. У нас во дворе гуляла девочка, Тамара Кузина. По всей деревне лямант, гвалт, слышны выстрелы. Соседка сказала моей матери, что это всех Кузиных забирают, ибо у них кто-то в партизанах. Девочка Тамара это услышала и рванулась со двора. Мама схватила ее и не выпустила. Так она спасла ей жизнь. Кузиных загнали в сарай и сожгли.
После рассказа женщины дядя Николай спокойно вывел из сарая коров, приказал маме собираться и идти на Лесуны, то есть в самое глухое Полесье. Он отдал нам одну корову. Со второй двинулся в сторону болота, чтобы спастись.
Так мы тоже спаслись. Пришли в лес, дремучий такой, с вековыми соснами. Там мы жили в куренях, это делаются такие балки, набрасываются ветки, внутри - место для костра, чтобы согреться.
Прожили в лесу до начала ноября.
Тамару забрал ее родственник, заместитель командира партизанского отряда.
К слову, партизаны часто к нам наведывались и конфисковывали коров, если семья была небольшая.
Однажды сижу я в курене, бежит мама, дает мне кусок белого хлеба и говорит, что "пришли наши". Это было чем-то необычным. Мы там ели только несоленую картошку с молоком. Я забыла вкус соли. Я не знала, кто такие "наши". Подумала о дяде Николае. Оказалось, это Красная Армия.
У них было много хлеба. Никогда не забуду его вкус.
Когда мы возвращались в деревню, уже лежал снег. Всюду валялись трупы. Ядовитый запах. Мама отворачивала мое лицо, чтобы я не смотрела вокруг.
Своего дома мы не обнаружили. Его не было. Только вокруг сохранились пустые сараи.
Дядя, он тоже спасся, был зажиточным человеком, а после войны все стали нищими.
Начали копать землянки, благо земля еще не очень замерзла.
Так прожили несколько лет, а потом восстановили дом.
Мама часто плакала, вспоминала свою счастливую жизнь с моим папой. Однажды к нам зашла гадалка, разложила карты и сказала, что отец жив, только рядом с ним другая женщина.
Мама начала писать письма братьям отца, и вдруг приходит письмо от него. Он написал, что находится в Германии. Оказалось, он не погиб в госпитале. Успел эвакуироваться. Забежал домой и увидел вместо нашего дома огромную воронку. Решил, что мы погибли. Он служил в медсанчасти до последнего дня войны.
В 1944 году у него родился сын. Его женой стала санитарка Екатерина Ивановна. Так что у меня одновременно были и мать, и мачеха.
Но об этом мы сначала не знали. Вскоре из Германии вместо писем начали приходить посылки. В основном детские игрушки.
Помню, один раз был прислан целый чемодан игрушек. Сбежалась вся деревня их рассматривать. Люди стали говорить: " Глядз_це, гэта ж Яўмен_ха, а гэта - Васька Петракоў".
Потом вновь мы поехали в Гомель, где было много родственников отца. Некоторое время мы жили у его двоюродной сестры. Игорь пошел в школу. И вдруг становится известно, что в Гомель прибывает военный госпиталь и туберкулезная больница, ибо после войны было очень много больных этим недугом.
Через некоторое время дошли слухи, что главным врачом назначен Александр Порфирьевич Бондаренко. Мать узнала в нем своего мужа.
Очередные испытания
У отца была другая семья. Еще одна трагедия.
Для Игоря это стало настоящим шоком, ведь он очень сильно любил отца. Игорь перестал учиться, бегал смотреть, что делает папа, как переходит из одного корпуса в другой.
Его определили в ремесленное училище.
Мы сняли комнату.
Родственники папы советовали маме сражаться за семью, бороться за свое счастье.
Екатерину Ивановну сложно назвать красивой женщиной, но это был очень мудрый человек. Она родила второго ребенка, потом - третьего. Со временем мы с ней подружились. И отцу не было куда деться, в одной семье двое детей, в другой - трое.
Я жила в семье отца. Оттуда пошла в школу.
Я все время ждала маму и испытывала страх, понимая, что ее приход закончится скандалом.
Игорь всегда был голоден, кормили в училище слабо. Он прибегал к нам поесть. Мачеха готовила для своих детей отдельно, а мы ели пищу столовой туберкулезной больницы.
Наверное, в нее что-то попало, потому что когда в школе делали прививки, у меня оказалась положительная реакция.
Мама старалась меня подкармливать, хотя ей было очень трудно. Она работала простым дезинфектором, зарплата у нее была маленькая. Каждый год на целое лето она отправляла меня к дяде Николаю "отпиваться молочком".
Вот где для меня было раздолье.
Однажды был такой случай.
Председатель колхоза сказал, что вместо беготни мы должны поработать. Вечером приедут артисты, и если мы сделаем определенную работу, он проведет нас на концерт.
Мы очень старались, помогая женщинам на веялке.
Вечером мы выстроились возле клуба, ждем, когда будет идти председатель. Он прошел со своими детьми и сделал вид, что нас не заметил.
Это был первый в моей жизни обман "государственного мужа".
Ко мне с кулаками бросились мальчишки, ведь я тогда сагитировала всю сельскую детвору.
Жизненный выбор
В школе я очень увлеклась театром, бегала в драматический кружок. Помню, мы ставили спектакль по Чехову. Я играла главную роль. Мать мне сшила красивое платье. Я тогда впервые услышала аплодисменты в свой адрес.
Когда прозвучал "последний" звонок (не для нас, ибо я тогда училась только в девятом классе), мы гуляли в парке на берегу Сожа, рядом с нынешним знаменитым музеем Паскевича... Кто-то предложил искупаться. Уже было тепло. Мальчишки всех "завели". Из девчонок отважилась только я. Доплыла чуть ли не до середины реки. В воде очень замерзла и вернулась назад.
Наверное, это и стало причиной того, что я заболела плевритом, а потом у меня признали туберкулез. В моем организме где-то уже была "палочка", так мне рассказали врачи, которые меня лечили. Одно время я даже лечилась в санатории. Учитывая, что организм молодой, через год-полтора у меня уже были нормальные анализы, и я могла учиться дальше. По совету отца поступила в местное медучилище.
Кстати, для отца моя болезнь была настоящим ударом: главврач туберкулезной больницы, а у самого дочка заболела туберкулезом. Он очень переживал, доставал разные лекарства. Я сама себе делала уколы каждые четыре часа.
Увлечение театром не прошло, записалась в драматическую студию Дворца культуры железнодорожников.
Там поставили несколько спектаклей, один даже показывали по телевизору. Художественный руководитель нашей студии Сергей Павлович Остроумов был одновременно и главным режиссером Гомельской студии ТВ. Он-то первым и увидел во мне задатки к эфиру. Я очень благодарна этому человеку.
В училище я помогала радиогазете, и многие говорили, что мой голос красиво звучит.
Однажды в "красном уголке" училищной библиотеки я услышала из телевизора, они тогда были маленькие, кажется, назывались КВН, что проводится конкурс дикторов областной студии телевидения, но не придала этому никакого значения. Вечером пришла на очередную репетицию, и мне Сергей Павлович посоветовал поучаствовать в конкурсе. Мои возражения насчет поступления в мединститут его не убедили. Дескать, не помешает.
И я пошла. Приготовила, помню как сейчас, отрывок из поэмы Некрасова "Княгиня Трубецкая". Дескать, прочитаю. На белорусском языке расскажу о себе.
Конкурс проводился во Дворце культуры. Нас приглашали в какую-то комнату. Коридор гудел. Народу - тьма-тьмущая.
Среди конкурсантов было немало жен военных, их детей, потому что вокруг Гомеля стояло много воинских частей. Все были хорошо одеты.
Я стояла в простом темно-синем платье и про себя повторяла, что буду читать. Возле меня остановились две красивые женщины, и одна другой говорит: " Мой сосед Шпанов работает на телевидении и сказал, что если на конкурс придет Бондаренко, то нам здесь делать нечего, но она вроде бы собирается поступать в мединститут. Если она не передумала, значит, у нас есть шанс".
Настроение у меня совсем упало. Я не подумала, что они говорят обо мне.
Я прошла все туры и победила.
Я училась, но так как Валя Шишкова уходила в декретный отпуск, меня попросили совмещать учебу с дикторством.
По вечерам приходила в студию, областное ТВ тогда вещало около двух часов, и читала все, что было: новости, анонсы фильмов, мультиков и т.д.
Когда я получила 1500 рублей старыми, то мать начала плакать. Мы с ней таких денег не видели никогда.
Отец был категорически против работы на ТВ. Говорил, что это не самая лучшая профессия. Он хотел, чтобы я стала врачом. Я его не послушалась и никуда не поехала поступать.
Никакого минского ТВ мы не использовали, все делали сами. Из Москвы, с Центрального телевидения, получали записи каких-то передач и фильмов. И только.
В Минск я попала по работе. Нужно было объявить о начале Дней культуры Гомельской области.
Коллеги потом рассказывали, что после моего появления в столице стали звонить зрители и интересоваться, откуда взялась эта девочка, что она должна работать в Минске.
Мне сразу же предложили переехать, но я не могла сказать, что жду ребенка, и отказалась. Когда меня вызвал председатель комитета по телевидению и радиовещанию Василий Петрович Нестерович, я постеснялась ему об этом сказать и вернулась обратно в Гомель.
Я уже была замужем. Муж Геннадий Николаевич Копнёв. Он работал инженером-конструктором на "Гомсельмаше".
Поженились мы довольно быстро, через две недели после знакомства.
Жили в бараке у мамы, в одной большой комнате, перегородив ее фанерой. У нас родился сынуля Сашенька. Мужу никакой квартиры не обещали.
Я пошла к председателю областной телестудии и сказала, что у нас родился сын и можем ли мы надеяться на получение жилплощади. Он ответил, что никаких надежд нет.
Тогда я очень обиделась, что ничего даже не пообещали, а теперь за это благодарна.
Вскоре мы оказались в Минске. Муж часто ездил в столицу в командировки, зашел к Нестеровичу и объяснил, почему я отказалась.
В Гомеле я заочно училась на белорусском отделении филфака пединститута. Перевелась и учебу заканчивала уже в Минске.
Кроме того, я закончила курсы в институте усовершенствования работников радио и телевидения на Шаболовке. К слову, тогда в некоторые годы мы учились в Москве по шесть месяцев. Представляю, сколько это стоило. Вот уж воистину - все вокруг советское, все вокруг мое:
Надо отдать должное москвичам. Они делали все, чтобы мы получили нужную квалификацию.
Они присылали в Минск многих опытных педагогов. Здесь были Юрий Левитан, Валентина Леонтьева, Нина Кондратова, Валерий Фокин и многие другие.
На БТ я проработала с 1963 года по 1997-й.
Житейские коллизии
С мамой мы ездили в Грузию, где после службы остался мой брат Игорь. А получилось все так. Отец попросил военкома отправить его служить подальше, а мама, наоборот, просила, чтобы Игорь служил поблизости. О словах отца она ничего не знала.
Везли призывников товарным поездом. Проехали Чернигов, Киев, Краснодар. Ехали около трех недель, и будущие солдаты начали шутить, что их, наверное, везут в Турцию. Он служил на юге Грузии, и только к концу службы его часть перевели поближе к Тбилиси.
Они испытывали танки столичного завода, он познакомился с русской девушкой, женился и там остался.
Жизнь его сложилась трагично. После службы работал сварщиком. Он все очень остро переживал, много курил, выпивал. А там вина - хоть залейся. За любую работу рассчитывались именно им. Со временем он пристрастился к спиртному. Лечили. Ничего не помогло. В конце концов его жена Надя не выдержала. Игоря посадили в самолет, нам дали телеграмму, чтобы встретили. Он прилетел в Минск, потом поехал в Гомель к маме. Папа к тому времени уже умер. Так они вдвоем и доживали. Вначале умерла мама, затем Игорь.
Я иногда езжу на их могилки. Все они там похоронены рядом - мама, папа, Игорь, мачеха. В короткой жизни было так много разногласий, а смерть всех помирила.
Вместо эпилога
У меня часто спрашивают, как я отношусь к тем, кто сегодня работает на отечественных телеканалах. Я их не осуждаю. Они заложники этой системы. У них нет выбора. Или они пройдут мимо профессии, а многим очень хочется быть дикторами. Или работать на власть.
Авторское послесловие
С Зинаидой Александровной мы беседовали 22 марта 2005 года. Я сразу же предупредил, что меня не интересует текущая политика. Бондаренко рассказала о своей жизни. Сама того не зная, она подарила мне мысль сделать эту книгу.

Васiль БЫКАЎ
Маленькая прафесiйная "хiтрасць"
Нас пазнаёмiла звычайная газетная памылка. Я пераблытаў i напiсаў, што фiльм "На чорных лядах" рэжысёра В.Турава, а гэта на самой справе работа В.Панамарова. Апошнi патэлефанаваў у рэдакцыю, i неузабаве яны з Васiлём Уладзiмiравiчам, якi напiсаў "Чорныя ляды", прыйшлi.
Скажу шчыра, у мене i раней была задумка зрабiць артыкул з Быкавым, але нiяк не атрымлiвалася. Ён у той час iмкнуўся меньш кантактаваць з журналiстамi. Я прасiў вядомага рэжысёра Пташука, якi зняў "Знак бяды", саставiць пратэкцыю. На жаль, гэта не дапамагло.
Такiм чынам, Панамароў нас пазнаёмiў, але Быкаў доўгай размовы не жадаў. Я знайшоў яго хатнi адрас i на дзень народзiн пiсьменнiка, 19 чэрвеня 1996 года, купiў букет руж i прыйшоў яго павiншаваць. Пазней я даведаўся, што ён вельмi добры i дэлекатны чалавек i проста не мог адмовiць.
У вераснi адбылася наша амаль трохгадзiнная размова. Потым яе надрукавалi "Свободные новости".
Рукапiс негдзе згубiуся, i я папрасiў знаёмую студэнтку журфака Маргарыту Андрэеву зрабiць у "Ленiнцы" копiю артыкула.
Частку яго ў вас ёсць магчымасць прачытаць.
Вытокi поглядаў
:Жыццё кожнага з нас пачынаецца аднолькава, але залежыць ад пэўнага гiстарычнага часу, да якога адносiцца пакаленне канкрэтнага чалавека, канкрэтнай асобы. Я ўжо не аднойчы гаварыў, што час майго пакалення пачынаўся без радасцi. Трыццатыя гады адыходзячага стагоддзя, на якiя прыйшлося наша дзяцiнства, былi амаль самымi драматычнымi i трагiчнымi для лёса беларускага народа. Эпоха пакут, сацыяльнай ломкi, росквiту камунiстычнай тыранii.
А што тычыцца выключна Беларусi, краiны сялянскай, то гэта быў перыяд сапраўднай нацыянальнай трагедыi. У той час шмат разважалi пра нейкi рабочы клас, пралетарыят, але на самой справе яны былi тады толькi ў зародкавым стане. Аснову нацыi складала сялянства, сапраўдны генератар нацыянальнай свядомасцi, развiцця культуры... Дарэчы, калi сёння гавораць пра крызiс беларускай мовы, то трэба разумець: ён стаў следствам, вынiкам менавiта крызiса сялянства. Адно залежыць ад другога: знiкае сялянства - адыходзiць у нябыт i мова. Пралетарыят, у тым выглядзе, у якiм мы яго назiраем на працягу дзесяцiгоддзяў, - фармацыя iншамоўная, калi больш дакладна, то рускамоўная.
У жыццi народным драматургiю мае кожны гiстарычны перыяд. Але, як мне здаецца, трыццатыя гады вызначае драматызм асаблiвага роду. Гутаркi пра калектывiзацыю, рэпрэсii, знiшчэнне асноўных чалавечых каштоўнасцей. Усё гэта, безумоўна, нейкiм чынам наклала свой адбiтак на мой характар, светапогляд, бо, як вядома, у маладосцi закладваюцца асновы асобы чалавека, i менавiта яны потым з'яўляюцца галоўнымi ў грамадскiм самавызначэннi кожнага з нас.
Часта пытаюць: калi зарадзiлася маё стаўленне да камунiзму, якое пасля рэалiзавалася ў творчасцi? Заўсёды ў такiм выпадку адказваю: у адрозненне ад тых, чыё прасвятленне настала пасля смерцi Сталiна, выкрыцця культа асобы цi ў перыяд перабудовы, я не прымаў камунiстычнай iдэалогii амаль з дзяцiнства. Некаторыя сённяшнiя демакраты, у тым лiку i сумленныя людзi, расказваюць, як яны плакалi, калi памёр Сталiн. Я не плакаў. Не плакаў, бо некалi чуў, як плакала мая мацi, калi арганiзоўвалiся першыя калгасы. Адбылося гэта вельмi прыгожай ранiцай: учора стварылi калгас, а сёння, на досвiтку, забралi з хаты ўсе прыпасы, жывёлу, зерне. Мацi плакала не ад таго, што ў тую ноч дзiўным чынам змянiлася яе сацыяльнае становiшча, а ад таго, што праз некалькi гадзiн iснавання так званага калгаса не стала чым кармiць дзяцей.
Мне было тады нейкiх дзевяць гадкоў, i я, зразумела, не звязваў слёзы мацi з палiтычнай сiстэмай. Зерне дзiцячых пачуццяў прарасло пазней, на новым узроўнi маёй свядомасцi. Пасля калектывiзацыi пачалася "классовая борьба" i "раскулачивание". Гады ляцелi хутка, i я не паспеў агледзецца, як у Сiбiр пачалi высылаць школьных сяброў.
Мая родная Ушаччына тады была памежным з Польшчай раёнам, i таму рэпрэсii там мелi самыя звыродлiвыя, здзiчэлыя формы. Людзей катавалi не толькi "спецыялiсты" з НКВД, але яшчэ i пагранiчнiкi. Урэшце, у маёй вёсцы, дзе тады было каля двух дзесяткаў двароў, арыштавалi шэсць сямей калгаснiкаў, некалькi настаўнiкаў, фельчара, аптэкара, карацей кажучы - усiх, каго можна было адправiць у сiбiрскае пекла. iх называлi "ворагамi народа", польскiмi шпiёнамi, але нiхто гэтаму не верыў. Бралi проста разумнейшых, тых, хто мог паставiць пад сумненне вартасцi афiцыйнай прапаганды. Нiхто з iх дамоў не вярнуўся, усе па нашым часе рэабiлiтаваны пасмяротна.
У маёй дзiцячай душы ўсё гэта адкладвалася нейкiм не тое каб непаразуменнем альбо пратэстам, а - вялiкiм камянём крыўды, якi ў наступным жыццi выкiнуць з памяцi было ўжо немагчыма. Не пакрышыла гэты камень нават i вайна.
Знешне мая крыўда нiяк не праяўлялася. Як i ўсе, быў пiянерам, камсамольцам, як i ўсе, хадзiў строем. Другога было не дадзена. У юнацтве яшчэ мог пагутарыць з некаторымi сябрамi на гэтыя тэмы, але з узростам зразумеў, наколькi такiя размовы небяспечныя. Празмерная даверлiвасць ламала лёсы людзей. Карныя органы не драмалi, паўсюдна вербавалi сваiх сексотаў. Нацыя вымiрала. У людскiх сэрцах панаваў страх.
У армii гэта назiралася больш яскрава. У кожным палку iснавалi асобыя аддзелы, якiя займалiся контрразведкай. Але я хоць i прайшоў усю вайну, нiводнага разу не чуў, каб яны выкрылi хаця б аднаго нямецкага шпiёна. Затое бачыў, калi арыштавалi сяржантаў i афiцэраў за так званыя антысавецкiя размовы. iшло паляванне не на ворагаў, а на чыстыя людскiя душы. Спрабавалi вербаваць усiх, i не толькi сярод вайскоўцаў. Урэшце сексотамi стала амаль палова грамадства, i таму няма нiчога дзiўнага ў тым, што iдэi нацыянальнага адраджэння не сталi для народа яднаючымi. Савецкая ўлада пякельным жалезам выпалiла ў людзей каштоўнасцi нацыянальнай свабоды. Сексотам не патрэбна дзяржаўнасць, яны, як тыя крысы, могуць iснаваць толькi ў цемры. Нацыянальнае - ад Бога. На жаль, у сваiм жыццi чалавек кiруецца не боскiмi правiламi, а карыслiвымi. У большасцi сваёй грамада не падтрымала адраджэнне, i вельмi значная "заслуга" ў гэтым органаў бяспекi. Чаму ў iншых дзяржавах былога Саюза адбылося iнакш? Таму што людзi здолелi захаваць нацыянальную свядомасць. Нягледзячы на ўсе намаганнi спецслужбаў.
Ваенная кар'ера не адбылася
Пасля вайны я не хацеў служыць у войску, усiмi фiбрамi душы iмкнуўся да дэмабiлiзацii. Не пускалi. Зразумела, служыў не вельмi ўзорна, i таму адносiны з начальствам былi вельмi напружаныя. Аб'яўлялi вымовы, сажалi на гаўптвахту. Адным словам, мае службовыя справы, мягка кажучы, жадалi быць лепшымi.
Потым служба нейкiм чынам наладзiлася. Вiдаць, таму, што з часам я змiрыўся, зразумеў: маладым мне войска не пакiнуць. Стаў больш паслухмяным, i мяне прынялi кандыдатам у партыю. Заставалася канчатковая iнстанцыя - парткамiсiя дывiзii. Менавiта напярэдаднi мяне i выклiкалi ў асобы аддзел, але толкам гутарка не адбылася. Вырашылi вярнуцца да яе пасля парткамiсii. Дапамог Гасподзь Бог.
У красавiку 1947 года з Масквы прыйшоў загад аб расфармiраваннi нашай дывiзii. Урэшце рэшт мяне звольнiлi ў запас. Замест партбiлета я атрымаў дэмабiлiзацыйны лiст i накiраваўся на Беларусь. Пашанцавала.
Доўга гуляць не атрымалася. Пасля дэмабiлiзацыi прыехаў у Гродна, працаваў у газеце. У 49-м выклiкалi на зборы. Тры месяцы правёў у лагеры каля Гродна. Як звычайна, вучоба, стрэльбы, манеўры. Пасля, блiжэй да восенi, вярнуўся ў рэдакцыю, узяў адпачынак. Дагуляць не далi, раптам выклiкалi ў ваенкамат, дзе прачыталi загад мiнiстра абароны, згодна з якiм праз тры днi мне належала з'явiцца ў Слонiм, дзе разгортвалася нейкая дывiзiя. Уласнае жаданне чалавека ў Савецкай Армii нiкога не цiкавiла. Пачыналася "халодная вайна", камунiсты заўсёды ўмелi знайсцi сабе ворага. Хуткiм часам я апынуўся на Далёкiм Усходзе. Курылы. Сахалiн.
Праз некалькi гадоў зноў было скарачэнне. Хрушчоўскае. i зноў са мной нiхто не гаварыў, не раiўся.
Людзi савецкай сiстэмы нiколi не належалi самi сабе. Я не хацеў служыць нiводнага дня, амаль што месяц пiсаў рапарты. Далей камандзiра палка яны не даходзiлi.
Толькi аднойчы здолеў-такi прабiцца вышэй. Памятую, зiмой былi выбары ў Вярхоўны Савет, i кандыдатам ад Далёкага Усходу вылучылi самога мiнiстра абароны Маршала Савецкага Саюза Малiноўскага. Зразумелая справа - выбралi. А я, як выбаршчык дэпутата, напiсаў яму лiст, дзе ў чарговы раз прасiў аб дэмабiлiзацыi. Адказ чакаў восем тыдняў. i вось аднойчы мяне выклiкаюць у штаб дывiзii. Ад нашага палка да штаба трэба было iсцi пяць кiламетраў уздоўдж чыгуначнага палатна. Мароз пад трыццаць, завея, вецер у твар. Але я ляцеў як на крылах, спадзяваўся...
Але... Начальнiк аддзела кадраў сталёвым голасам астудзiў той пыл, якi не здолеў астудзiць мароз: мiнiстр абароны даручыў нагадаць, што "служба в армии - есть священный долг каждого гражданина". Маўляў, ганарыся: табе даверана "крепить обороноспособность нашей Родины". Я адказаў: "Слушаюсь", павярнуўся i пайшоў у "забягалаўку", пасумаваў i пацягнуўся назад праз снег i цемру выконваць "священный долг" .
Па замене з Дальняга Усходу мяне накiравалi на Беларусь, у артполк Лапiчаў. А на прыканцы года Мiкiта Хрушчоў пачаў першае скарачэнне.
Творчы лёс
Шчыра кажучы, у пiсьменнiкi я не збiраўся. У гады маёй маладосцi лiтаратура не з'яўлялася той сферай дзейнасцi, дзе было б магчымым нейкае сумленнае самавыяўленне. Тады патрабавалася пiсаць пэўныя творы, iграць пэўную ролю, высвятляць пэўным чынам пэўныя тэмы. Да ўсяго гэтага я не дастасаваўся нi светапоглядам, нi выхаваннем.
Але пасля ў грамадстве адбылiся значныя змены, звязаныя з XX i XXII партыйнымi з'ездамi. Так, ва ўсякiм выпадку, прынята лiчыць у нашай навейшай гiсторыi. З'явiлiся нейкiя магчымасцi для мастацтва, лiтаратуры, у тым лiку i на Беларусi, больш праўдзiва адлюстроўваць грамадскае жыццё.
Мае першыя апавяданнi надрукаваны ў "Вожыку" i ўяўлялi сабой, хутчэй, не гумар, а сатыру. Безумоўна, сатыра не на фундаментальныя рэчы жыцця грамадства, а, як гэта тады было дазволена, на асобныя прыватнасцi. Пазней бiблiятэка "Вожыка" выдала тое асобнай кнiжачкай.
У тым жа годзе была надрукавана i аповесць "Жураўлiны крык". У маю свядомасць вярнулася тэма вайны. Той, якая мной была пражыта вельмi востра, бо ў юнацкiм узросце, як звычайна, усё перажываецца асаблiва востра. А самае галоўнае, што паспрыяла далейшай творчасцi, - мая чыста палемiчная настроенасць. У пасляваенныя гады я не толькi не пiсаў, але i чытаць не хацеў напiсанае пра вайну. Канцэпцыя тады панавала прымiтыўная - гераiзм, барацьба з захопнiкамi, кiруючая роля партыi. Гэта ў лiтаратурным сэнсе было малацiкава, а галоўнае - нiяк не ўпiсвалася ў рамкi майго жыццёвага вопыта i праўды. Я бачыў iншую вайну.
А тут здавалася, што з'явiлася магчымасць пiсаць рэалiстычна. Дарэчы, сацрэалiзм заўжды менавiта да гэтага i заклiкаў, але на самой справе баяўся гэтага. У той жа час з'явiлiся творы маiх равеснiкаў-франтавiкоў расiйскiх пiсьменнiкаў. Я маю на ўвазе Бакланава i Бондарава. Крыху раней - Някрасава, якога хутка прыдушылi. "У акопах Сталiнграда" выдалi, а наступныя рэчы сустрэлi лiтаральна вар'яцкае супрацiўленне. Калi нешта i друкавалася, то абавязкова з купюрамi i з адпаведнай негатыўнай крытыкай.
З гэтых аўтараў пачалася новая лiтаратура пра вайну. i на ўзнятай iмi хвалi я напiсаў "Жураўлiны крык", "Трэцюю ракету", "Альпiйскую баладу" i... "Мёртвым не балiць". Тут i пачалося. Калi першыя творы мелi вельмi станоўчую крытыку, то з "Мёртвых" усчалася вялiкая лiтаратурная драма. Аповесць выйшла ў "Новом мире" на рускай мове ў 1966 годзе, якраз у той самы момант, калi генсек Брэжнеў пачаў вяртаць у партыйнае i грамадскае жыццё прасталiнскiя рэцыдывы. Два нумары "Нового мира" з маёй аповесцю выйшлi ў днi працы чарговага з'езда КПСС, i рэакцыя доўга чакаць сябе не прымусiла. Даволi моцна тады дасталося i мне, i "Новому миру". Спачатку ўзнялася на дыбы расiйская прэса, а потым i беларуская. Пасля былi пленумы, народныя сходы, "пратэсты" грамадзян, i аповесць прыкрылi. Аж да часоў перабудовы.
Недарэчнасцi жыцця
Так адбылося, што я амаль не "зрабiўся" мастаком. Нават вучыўся ў Вiцебскiм мастацкiм вучылiшчы. Знаёмы дзядзька з суседняй вёскi пасля грамадзянскай вайны прывёз з Сiбiры шмат кнiг, часопiсаў, карцiны. У часопiсах я прачытаў пра Рэпiна, Каровiна, убачыў рэпрадукцыi iх работ. Спадабалася, паспрабаваў маляваць сам. Не магу сказаць, што мяне лiчылi асаблiва таленавiтым, але ў вучылiшча трапiў. У 1940 годзе, якраз калi святкавалi чарговы сталiнскi юбiлей, студэнтам тэхнiкумаў адмянiлi стыпендыi, i мне прыйшлося вярнуцца ў родную вёску.
А потым была вайна, якая ўнесла ў палiтру майго жыцця зусiм iншыя фарбы. Крывавыя фарбы сапраўднага пекла. Скончыў другое вучылiшча - саратаўскае пяхотнае. З васьмiдзесяцi курсантаў, якiя вучылiся разам са мной, толькi чацьвёра засталiся жывымi.
Мяне, дарэчы, таксама пахавалi. У брацкай магiле ля вёскi Севярынаўка. Па сённяшнi дзень там, на Кiраваградчыне, ёсць помнiк, на якiм сярод iншых выбiта маё прозвышча. Гэта даволi вядомая гiсторыя.
... У пачатку сорак чацьвёртага, дакладна ў студзенi, наш батальён вёў бой ля вёскi Севярынаўка. Нямецкiя танкi на кукурузным полi "шлiфавалi" нашы пазiцыi. Атака iх была нечаканай, адзiн амаль мяне не расплюшчыў. Тракi разарвалi шынель, мне паранiлi нагу. Нейкiм цудам дабраўся да блiжэйшай вёскi. Размясцiлi з дзесяткам параненых у адной хацiне. Ноччу разбудзiў камбат, спытаўся, цi магу хадзiць. Я не мог. Ранiцай немцы зноў атакавалi. Пад абстрэлам выпаўз з хаты, байцы дапамаглi ўзлезцi на апошнюю фурманку, якая вывозiла раненых. Лiтаральна на маiх вачах нямецкi танк расстраляў хату, дзе я начаваў. Потым быў шпiталь, трапiў у iншую часць, а камбат, якi не ведаў, што мне пашанцавала выпаўзцi са знiшчанай хаты, накiраваў родным "пахаронку". Пазней памылiлiся i тыя, хто рабiў помнiк на брацкай магiле.
Дарэчы, такiх выпадкаў было нямала. Баi на Кiраваградчыне падрабязна адлюстраваны ў найбольш аўтабiяграфiчнай маёй аповесцi "Мёртвым не балiць". Той самай, над якой больш за ўсё здзеквалася партыйная крытыка...
Ад аўтара
Мы развiтвалiся i я запытаўся ў Быкава, у чым, на яго погляд, сэнс чалавечага жыцця? Ён адказаў вельмi проста: "У тым, каб жыць".

Александр ВОЙТОВИЧ
Все помнят, что он возглавлял Национальную академию наук, верхнюю палату белорусского парламента. Многие знают, чем он занимается сейчас.
Нам же Александр Войтович рассказал о своей жизни.
"Вот моя деревня, вот мой дом родной:"
Я родился в обычной белорусской деревне Рачкевичи, что на Копыльщине, 5 января 1938 года пятым ребенком в семье, с сестрой мы были двойняшками. Чигиря деревня недалеко от нашей, моя бабушка родом оттуда. Дед ее привез, как это получилось, не знаю. До того как Михаил Николаевич стал премьер-министром, я его не знал.
Мои первые воспоминания - военные годы. В нашей деревне была расквартирована какая-то немецкая часть. Cолдат распределяли по домам, переночевать. Мама не хотела, чтобы в доме ночевали чужие люди, и пошла на хитрость.
Она меня с сестрой положила на кровать и накрыла "коўдрай". Так называлось самодельное одеяло, полотно мама ткала сама. Нижняя часть белая, потом лен точнее уже обработанное волокно, затем верхняя часть, украшенная вышитыми квадратиками. Это было зимнее одеяло. Лето. Очень жарко. Я все время раскрывался. В дом вошел немецкий солдат. Мама объяснила, что это тиф. Немец подошел ко мне, положил руку на лоб. Наверное, я был очень горячим. В нашем доме солдаты ночевать не стали.
Надо сказать, что в начале сороковых в деревне основным было поколение моего отца. Хотя в то время уже были колхозы, значительная часть их жизнь прошла до этого. Это было "доколхозное" поколение. Трудяги. Непьющие. Мужчины возраста моего отца спиртного почти не употребляли. На праздники, свадьбы или крестины народ, конечно, собирался. В граненые стограммовые стаканы наливалось спиртное, большинство мужчин могло выпить такую дозу за весь вечер. После "мероприятий" все шли домой совершенно трезвые.
Это после войны у нас появился один пьяница. Он был в партизанах, часто "грелся" и пристрастился. Он помоложе моего отца. Смеялась вся деревня, если он шел шатаясь. Об этом рассказывали целую неделю.
В годы моего детства деревенская семья была настоящей трудовой ячейкой. Работали все, не только отец с матерью. Каждый из детей по своим силам что-то делал. Старшие хлопцы помогали отцам косить, возить сено. Я начинал с того, что пас свиней. Тогда так было заведено, свиней выгоняли, за ними нужно было присматривать. Потом на летних каникулах пас коров. Все лето. Ох, как не хотелось вставать в такую рань!
Женщинам устанавливали нормы жать. Естественно, вручную, комбайнов не было. Если я не пас коров, то мама брала меня помогать. Не скажу, что стал жнецом, но делать это умею.
Нормы были большие. Чтобы осилить, выходила вся семья, как говорится, и стар, и мал.
Косить не пришлось, потому что были старшие братья. Научился потом, когда приезжал из университета. Отец уже был пожилой, а корову держали. Сено ей на зиму нужно было заготавливать.
Маленькие дети делали все. Помогали выбирать картошку, смотреть за огородом, "грасавать" сорняки, выращивать кок-сагыз. В Советском Союзе не было своего натурального (искусственного тогда тоже) каучука, а он требуется при производстве резины. СССР его покупал за границей. Придумали выращивать некий кок-сагыз. В Средней Азии нашли какое-то растение, начали его культивировать в Беларуси. Оно похоже на одуванчик, цветет почти так же. В мои обязанности входил сбор семян, чтобы на следующий год сеять. Вешаешь на шею торбочку, ходишь между рядками, собираешь. Осенью нужно выкапывать корни, из них добывали каучук. Корни сдавали на переработку. Длилось это недолго, несколько лет. Думаю, экономически затея была нерентабельной, но рабочая сила в колхозе практически ничего не стоила, поэтому Сталин мог себе подобное позволить.
Зимой работы почти не было, но делать всеравно что-то приходилось. Из погреба принести картошку, бураков для коровы, протопить две печи, помочь сестре помыть пол.
Думаю, таким образом детям прививалась привычка трудиться, чтобы чего-то в жизни достичь. И это было очень хорошо.
В колхозе я обгонял картошку, возил с поля снопы. Комбайнов, повторюсь, не было. Женщины жнут, вяжут снопы, а я с поля везу их в гумно. Потом приезжает молотилка, молотят, когда уже все полевые работы завершены.
Сначала я только подавал снопы. Их нужно было правильно на возу разложить, чтобы довезти до гумна, прижать жердью, которая называлась рубель. Накладывали снопов много, чтобы не ездить часто, поэтому упаковывали тщательно.
Когда-то наша деревня входила в панское имение Тимковичи. Там нашей деревне выделялись сенокосы. Сено заготавливалось пану и крестьянам.
В колхозе это осталось. Мое дело было переворачивать сено и подавать его на подводы.
Детей было много. Начальная школа, то есть первые четыре класса, находилась в Рачкевичах, а с пятого класса нужно было четыре километра ходить в Тимковичи. Так вот со мной в школу ходило из нашей деревни еще 17 человек в один класс. Нетрудно подсчитать, сколько рачкевичских детей в Тимковичах училось вообще.
К слову, многодетные семьи тогда были нормой. У моего дяди, который жил напротив, шестеро детей, у тети - четверо, у другого брата отца - пять детей. В общем, у меня двоюродных братьев и сестер было 35. Недавно посчитал, сколько сейчас осталось - 17. Половина:
Мой дядька Иван погиб на фронте, даже не успев жениться. Он был единственным из моих дядей и теток, кто получил высшее образование. Он окончил университет и работал директором школы в Западной Беларуси в 1939 году. Когда началась война, он успел уйти с армией и погиб под Вязьмой. В серии "Памяць" есть его фотография.
На Копыльщине довольно мало лесов. Они только на севере района. Дело в том, что со Слуцка на Несвиж - Клецк тянется полоса очень урожайной земли, которая частично проходит по Копыльщине, поэтому там давным-давно все используется под пашни. В нашей деревне никто лесов не помнит.
Реки возле Рачкевичей тоже нет. Единственной нашей "забавой" было болото. Туда стекали талые воды.
Мужики там приспособились копать торф. Леса близко нет, а топить чем-то нужно. Конечно, в лесу они наберут дров на растопку, но оттуда далеко возить, потому и использовался торф. Его вырезали специальными резаками, сушили и жгли. В этом деле я тоже всегда участвовал, помогал отцу.
Чем ниже копаешь, тем мокрее получается торф. Я складывал мокрые "кирпичи" сушиться. Между твоей ямой и болотом всегда "перегородка" из земли, чтобы успеть убежать от хлынувшей воды. Такие "дамбы" рушились часто, но никаких трагедий не было.
Копали на болоте, наверное, очень давно. Там, где было выкопано много лет назад, ямы зарастали травой, получалась своеобразная "почва". Она под ногами опускалась вниз, но, слава Богу, никто не погиб. В свежевырытых ямах, залитых водой, мы ловили рыбу. Вьюнов. До леса, где собирали ягоды, было шесть километров. За грибами шли в другом направлении - семь километров. Часто не находишься.
Это сладкое слово "учеба"
Помню, как пошел в первый класс. Мы карандашами писали в тетрадях, сделанных из обойной бумаги. Во втором полугодии cтали писать перьевыми ручками, были такие чернильницы "неразливайки". Учительница на доске написала нам домашнее задание, нужно было его переписать в тетрадь. Я наставил много клякс. Намазал страшно. Все пошли домой, а я остался переписывать задание.
Никаких вопросов с моей учебой не было. Читать научился еще до школы. До 1939 года в Тимковичах был пограничный отряд, располагались армейские склады. Когда наступали немцы, там кое-что оставалось. Не знаю, кто и какую дал команду, но мужики пошли "склады разбирать", чтобы они не достались неприятелю. Мой самый старший брат побежал туда с коляской и притащил два мешка книг, поэтому у нас была довольно солидная "библиотека".
Частично мама их сожгла, руководствуясь чисто "идеологическими" соображениями, ибо понимала, что может вызвать соответствующую реакцию немцев. Масса книг, конечно, осталась. Например, Майн Рид. И еще брат притащил географическую карту Европы. Ее мы повесили на стенке. Я выучил ее досконально. По ней научился читать.
Учились в обычной деревенской хате. Там никто не жил, ее переделали под школу. Помнится, все четыре класса сидели вместе. Два учителя вели одновременно уроки. Сразу с двумя классами.
Огромное не перегороженное помещение. Рядом сидят первый и третий классы. Учитель подойдет, что-то объяснит, даст задание одним, потом переходит к другим.
Перегородки сделали позже. Уже со второго класса мы занимались отдельно.
Помню, это было весной, таял снег. Вдруг потемнело, стало жарко. Кто-то стучит в окно и кричит, что школа горит. Мы похватали все, что было под рукой, и выбежали на улицу. Потолок был только в помещениях, в сенях его не было. На головы падала горящая солома. Я успел схватить свое пальто, которое висело на вешалке возле входа, а сестра этого не сделала. Я вернулся в горящее здание и вынес ее пальто.
После того как школа сгорела, мы учились в деревенской хате, которую кто-то сдавал на сезон. Проходишь утром через кухню в комнату. В кухне хозяйка достает из печи чугуны с едой для своей семьи. Перепрыгиваешь.
Потом учились в Тимковичах. Математика у меня вообще "шла" очень хорошо. Естественно, не было проблем и с географией. Если учителю иногда нужно было отлучиться с урока, он сажал меня на свое место и говорил, что читать и показывать на карте. В случае нарушения дисциплины рекомендовал "стукаць указкай па галаве", но делать этого не приходилось.
Выбрал физику, наверное, под влиянием брата, который когда-то притащил карту и книги. Поехал поступать в Минск, в университет. Тогда с золотой медалью экзаменов не сдавали, было только собеседование. Русского языка тогда я почти не знал, говорил только на белорусском. Минские девчата, с которыми вместе учились, очень долго поправляли.
Запомнились поездки на целину. Тогда еще никто не говорил про строительные отряды, мы просто ехали на уборку урожая. Один сезон там работал помощником комбайнера. Я должен был все почистить, смазать, залить горючее, завести. Стоять за рулем во время уборки комбайнер мне не разрешал. Комбайн таскал трактор. Сам он только жал.
Университет я закончил с отличием. Меня распределили в Институт физики Академии наук:
В 1968 году защитил кандидатскую, в 1978-м докторскую.
Метаморфозы карьеры
В 2000 году я работал президентом Академии наук. Меня избрали на альтернативной основе. Я победил в первом туре и не думал ничем заниматься другим. Только научной и научно-организационной деятельностью. Однако после того, как осознал все свои обязанности, понял, что невозможно эффективно влиять на научную политику в стране, строить инновационную систему экономики.
Приглашение к президенту стало приятной неожиданностью.
Кстати, я в тот момент был в США. Когда в пять часов утра по местному времени в Чикаго, в моем номере зазвонил телефон, мне очень не хотелось снимать трубку, думал, кто-то ошибся, однако звонки продолжались. Я снял трубку и услышал голос помощника Лукашенко Макея. Он сказал, что нужно срочно приехать, так как президент хочет со мной встретиться. Я поинтересовался, насколько срочно, ибо я и так бы скоро приехал, были уже билеты. Он сказал, что вылетать нужно сегодня.
Я махнул рукой на всю мою оставшуюся программу, оставил записку для своих американских коллег, выпил кофе и поехал в аэропорт. Ровно через сутки был в Минске.
Сразу же позвонил Макею. Дескать, нужно побриться, умыться, так как я 24 часа в дороге. Он настоял на том, что следует приехать сразу же.
Александр Григорьевич предложил возглавить Совет Республики. Я ответил, что избран президентом Академии наук, нужно посоветоваться с президиумом, ибо не хочу единолично принимать такое решение. Договорились, что у меня на принятие решения есть сутки.
Все было, повторюсь, очень неожиданно. Собрал всех членов президиума, кого удалось найти в тот момент. Никто не выступил против. Наоборот, большинство горячо убеждали меня согласиться. Они исходили из того, что, занимая такую высокую должность, я смогу более эффективно поддерживать науку. Кстати, в беседе со мной фактически то же самое сказал президент.
Так я оказался в "политике". Поработав некоторое время, присмотревшись, понял, что у нас в стране практически никто ни на что не может повлиять, все решает один человек.
Лукашенко несколько раз говорил, что будет со мной советоваться по поводу Академии наук, но этого не произошло. Декрет о реорганизации, закрепляющий решение о назначении президента, а не об избрании, как было раньше, готовился в такой тайне, что мне ни один человек, сколько я ни спрашивал, не сказал, что видел этот документ в процессе подготовки. Я тоже его не видел. Это был рубеж, когда мы окончательно разошлись с президентом.
Об уже принятом решении мне сказал тогдашний глава президентской администрации Латыпов. Он же озвучил фразу: "Если вы хотите остаться членом Совета Республики, то должны поддержать это президентское решение". Я понял, кто ранее произнес такие слова, ибо Урал Рамдракович позволить себе подобного не мог. Он лишь "ретранслировал".
Я сразу же сказал, что подобное решение не поддержу и считаю его неправильным. Единственное, что я могу обещать - не прийти на представление назначенного президента Академии наук.
Вернувшись от Латыпов, я начал звонить президенту, чтобы с ним переговорить. Это был полдень. Прямая связь не работала, поэтому я позвонил в приемную. Там сказали, что Лукашенко уже уехал в резиденцию, в Дрозды. В резиденции трубку взял дежурный офицер, представился. Я сказал, что хочу поговорить с президентом. Он сообщил, что президент уехал играть в хоккей. Я попросил передать, что буду на рабочем месте до восьми часов вечера. Звонка не последовало, а утром был уже напечатан декрет.
В настоящий момент работаю в двух областях. Первая - нелинейная динамика лазерных систем. Второе направление работы - физика наноразмерных структур.
Совсем немного о семье
С женой познакомился в институте. Она там работала после школы и училась на вечернем. Зовут ее Софья Ивановна. Она из простой семьи, родом из Слуцкого района. Ее отец нашел работу в столице, с семьей переехал в Минск.
Софья Ивановна по специальности тоже физик. Когда появились ЭВМ, работала программистом, Сын Дмитрий у нас один, зато трое внуков - два мальчика и девочка. Он окончил физфак, защитил кандидатскую диссертацию. Старший внук в прошлом году поступил в БНТУ, внучка после девяти классов поступила в колледж, который от Лингвинистического университета. Младшему внуку 12 лет, он учится в школе. Конечно, дедушка их очень любит.
Авторское послесловие
Александр Павлович Войтович пришел ко мне в выходной, в воскресенье 31 июля 2005 года. В будние дни он занят работой, "двигает науку". К слову, трудоголиком Войтович является по натуре, что легко понять из его монолога. Этому можно только порадоваться, ибо есть уверенность в том, что в рабочее время он не станет играть в хоккей.

Владимир ГОНЧАРИК
О поворотах служебной карьеры этого человека кое-что известно, ибо все помнят, кем он был в 2001 году. И тем не менее мы решили еще раз обратиться к этой теме с помощью самого Владимира Ивановича.
Обычное советское детство
О себе, вообще-то, трудно рассказывать. Родился в деревне Августово близ Логойска в конце апреля 1940 года. Записали 29-го, но это делалось уже после войны, поэтому сомнения по поводу точной даты и были у моих родителей. Мне почему-то не нравилось "1 мая" (был и такой вариант), и я стал апрельским. Отец, по натуре мягкий человек, работал сельским учителем. У матери образование восемь классов, но она отличалась боевым характером, трудилась в колхозе. В свое время возглавляла свиноводческую ферму. За тяжелый труд была награждена орденом Трудового Красного Знамени. Я - помесь. Мне всегда было трудно наказывать людей, хоть подобного и требовали высокие должности. Решимость, активность передались от матери, она умела справляться с пьяницами и тунеядцами.
Первые детские воспоминания, конечно же, связаны с войной. Отец в 1943-м ушел в армию, до этого он был связан с партизанами. Мы жили на его родине, в Пуховичском районе. Землянка стала для нас жилищем. Мать достала очень большой дефицит - иголку, и мне почему-то сильно захотелось втянуть в нее нитку. Иголка выскользнула из рук. Ее долго искали, но так и не нашли. Мне попало.
Запомнилось, как гнали первых пленных немцев. Они возле колодца сидели на бревнах, пили воду. Мы, пацаны, хотели посмотреть на эту диковинку, а охрана нас отгоняла.
Впервые испугался по-настоящему сильно уже после войны. Все страшилки тогда были связаны с немцами. Жали жито. Мать за чем-то меня послала. Тогда везде валялось много амуниции, побитой техники. На окраине леса, возле ржаного поля, я увидел немецкую каску. Ужас! Мать долго меня успокаивала.
И, конечно, самым главным воспоминанием стало возвращение с фронта отца. Мы с пацанами тогда сидели у костра. Мне сказали, что вернулся отец, но я не мог сообразить, что речь о моем отце.
В детстве первый раз закурил. Были такие папиросы "Ракета", я прятал их в "калыске" младшего брата. Мать нашла открытую пачку, серьезно отругала. С тех пор не курю, а выпить могу. В хорошей компании, с хорошими людьми. Раньше больше, сейчас меньше.
И еще очень крепко запомнились два случая.
Первый, когда "за колоски" арестовали женщину, мать троих детей. Детей отправили в приют, это были мои товарищи. Только сейчас осознаю, какая это была трагедия.
Второй, когда подорвались мои друзья. Плакал навзрыд. Это произошло в 1961 году, я был тогда у матери. Они нашли снаряд и бросили его в костер. Двоих парней из одной семьи убило сразу же, остальных ранило. Сам я в этом не участвовал, только слышал взрыв, но мать все восприняла весьма остро, ибо у нас была одна компания.
Всякой всячины тогда еще хватало. Помню, в пятидесятые годы в трех километрах от нашей деревни на шоссе стояли подбитые немецкие танки. Мальчишки лазили по ним, добывали боеприпасы. Слава Богу, ничего не взрывалось.
Повороты учебы и карьеры
Первые четыре года учился в нашей начальной школе, а потом каждый день топал пять километров в Логойск, где были две средние школы. "Русская" и "белорусская". Деревенские преимущественно ходили в "белорусскую". Закончил ее с серебряной медалью. Сочинение писал о коммунистической партии. Черт меня дернул написать (наверное, из чувства большого уважения) слово "коммунистическая" с большой буквы. В облоно поставили четыре. Ошибка есть ошибка.
Поступил в институт, точнее в нархоз, на отделение экономики сельского хозяйства. Окончил с отличием. На последнем курсе женился.
Направили на работу в Могилевскую область, но, учитывая, что уже появился ребенок, а мать жены была из Старобинского (ныне Солигорский) района, я попросил переписать направление в те края. Так попал в соседнюю Любанщину, в колхоз "10 лет БССР". Это легендарное хозяйство описано Янкой Купалой в поэме "Над ракой Арэсай". Очень интересные в историческом плане места. Там я проработал почти четыре года.
Молодежи было много, меня избрали секретарем комсомольской организации. По списку в ней было более ста человек, но половина из них - "мертвые души", в чем я скоро убедился. Оживлял работу личным примером. Участвовал в художественной самодеяльности, играл в футбол, волейбол. У меня был второй разряд по легкой атлетике.
Первоначально меня хотели забрать в Минский обком комсомола, но мой начальник Иван Матвеевич Крицкий, очень волевой человек, поехал со мной в обком партии и "отбил". Александр Иванович Слобода, тогдашний первый секретарь местного райкома партии, все-таки сагитировал стать первым секретарем Любанского райкома комсомола.
В 1971 году мне сделали весьма лестное предложение стать инструктором обкома партии отдела организационно-партийной работы. Тогда было принято "двигать молодых", но подобной чести удостаивались единицы.
Вскоре я стал вторым секретарем Дзержинского райкома партии, а через полтора года - первым секретарем Червенского.
Наверное, этому помог случай. По характеру я склонен к некой аналитической работе (экономист все-таки по образованию), во всем люблю порядок и обязательность. Как-то приехал по делам в обком, и заведовавшая кадрами Ирина Рысакова при встрече сказала, что там знают о моем желании продолжить учебу. Она предложила поступать в аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС. Я решил идти в отпуск и ехать в Москву за месяц до вступительных экзаменов, чтобы получше к ним подготовиться.
Но перед этим созвонился с бывшими "комсомольцами", чтобы все разузнать насчет поступления. Тогда была модной тема межхозяйственной кооперации. Пошли первые сельскохозяйственные объединения. Я собрал литературу на эту тему, посидел в библиотеке, написал реферат, его с горем пополам напечатали. То, что получилось, отослал в академию. Оценили его довольно высоко.
Вскоре меня вызвали из отпуска в обком, где рассказали, что Рысаковой влетело. Дело в том, что тогдашний первый секретарь Иван Алексеевич Поляков имел на меня какие-то свои виды и ничего не знал про поступление, так как был в это время в отпуске. Инициативу проявили без него. Поляков задал крепкую взбучку, но принятое решение отменять не стал.
Кроме прочего, нужно было сдавать английский язык, а у меня в этом плане были знания "как у всех". Готовился очень усердно, без преувеличения, сидел сиднем. Вступительные экзамены сдал на отлично. Не буду хвастать, но после окончания академии говорил на английском довольно неплохо.
Первоначально предполагалось, что я пойду на кафедру управления народным хозяйством, но мой будущий научный руководитель Иван Федорович Суслов, известный аграрник, предложил идти к нему.
В то время у межхозяйственной кооперации был юбилей, 10 лет. Первый секретарь ЦК Компартии Молдавской ССР Богил тогда гремел, считался авторитетом в данной сфере. У Ивана Федоровича Суслова одной из черт характера были дотошность, скрупулезность. Этакий скептицизм с тонкой иронией. Как настоящий ученый, он все подвергал сомнению.
На научно-практической конференции по поводу юбилея Суслов выступил и сказал, что в некотором смысле актуальная проблема является липой, а молдавская экономическая эффективность всего лишь "игра цифр". По сути он был прав. Однако это подрывало саму идею "поднятия" сельского хозяйства за счет кооперации, и ему, конечно, досталось. Перед моей защитой ему по партийной линии дали "строгача" и выгнали из академии. Я остался без научного руководителя. И вообще, ученик мог пострадать за учителя.
Мне определили научным руководителем молодого парня, я был у него первым.
Во время распределения в ЦК КПСС у меня спросили насчет оперативной работы. Я, грешным делом, уже подумал про соответствующие органы. Оказалось, речь шла о практической партийной деятельности.
В то время на первого секретаря Червенского райкома партии написали много кляуз, и мне предложили его заменить. Так в 1976 году я попал в Червень.
Через год накатали "телегу" и на меня. Тому были причины. Я существенно омолодил кадры руководителей. Председателем одного колхоза рекомендовал двадцатилетнего парня. Кстати, время показало, что не ошибся.
Приехали проверяющие из Комитета партийного контроля при ЦК КППС. Проверили : и предложили у них работать. Я отказался. Мне сказали открытым текстом, что я ставлю на своей карьере крест.
Было также мнение доверить в Минском обкоме партии идеологическую работу. Пронесло.
"Первым" в Червенском районе я проработал более шести лет. Это рекорд. Поступило предложение стать инструктором ЦК Компартии республики. Потом были другие должности.
Меня рекомендовали вторым секретарем Могилевского обкома, где я познакомился с Василием Севастьяновичем Леоновым. Мы жили в одном доме, поддерживали хорошие деловые отношения, часто вечерами вместе гуляли, советовались.
Профсоюзы - не ссылка
Слюньков вызвал меня на прием и предложил укрепить профсоюзы. Когда мне говорят, что это "почетная ссылка", никоим образом не могу с подобным утверждением согласиться. Ко мне не было никаких претензий по работе, что Леонов всегда может подтвердить. Кроме этого, мне тогда было всего 44 года, поэтому по возрасту я не подходил под общепринятый шаблон. Слюньков был грамотным, толковым руководителем, он пытался внести нечто новое, неординарное. Пример Леонова - наглядное тому подтверждение. Он ведь курировал сельское хозяйство, а стал первым секретарем обкома партии. Обычно так не делалось.
Конечно, на моем лице тогда многое было написано. Слюньков посмотрел и все понял. Позднее я узнал, что в его планах было сделать меня "первым" в Витебске, но этого не произошло.
Потом были известные девяностые годы. Сожалею, что мы не возглавили митинги рабочих на площади Независимости, ведь изначально было ясно, что "павловские" реформы добром не кончатся. Существовало мнение, что мы таким образом развалим компартию, но ей, как известно, это не помогло.
Нам пришлось тогда очень серьезно подумать над ситуацией. Рейтинг профсоюзов в общественном сознании и так был невысок. В нас видели некий "собес", где можно получить путевку, материальную помощь. Многие такие проблемы мы действительно решали, кроме главной - защита труда и заработной платы, ради чего и существуют профсоюзы. Было мнение самораспуститься, но я исходил из того, что это не спасет. Было предложение нас запретить, особенно рьяно за это выступал БНФ. У Позняка была идея создать "свободные профсоюзы", но я видел, что они не смогут раскрутиться по двум причинам. Во-первых, невысоко доверие к профсоюзам вообще. Во-вторых, посредственные способности лидеров. В конечном итоге так и произошло. Кроме Геннадия Быкова назвать кого-то сложно. На волне демократизации много выносило людей, которые оказались однодневками.
Семья профсоюзного босса
Женился рано, в двадцать с половиной лет. Жена Лиля стала настоящей "боевой подругой". Только переезжать нам пришлось девять раз. Дочь (у нас двое детей, она старшая) всегда по этому поводу плакала. Дескать, что это за работа, если школы приходится менять так часто?! Трое внуков. Старший, Максим, в этом году окончил университет и пошел работать.
Самая высокая должность жены - заместитель начальника районного управления сельского хозяйства. Она никогда не была большим начальником. Это очень скромный человек. Сейчас она на пенсии. "Фермер", как и я. Кормим три семьи. Картошку, огурцы, яблоки, смородину, малину, клубнику никто не покупает.
Наш сын окончил политехнический. Работал на "Гранате". Сейчас немножко занимается строительным бизнесом, он в доле с компаньонами.
Дочь окончила нархоз по специальности товаровед промышленных товаров.
Зять служил в милиции. Уволился по выслуге лет. Невестка преподает в колледже черчение.
Авторское послесловие
Бывший руководитель Федерации профсоюзов Беларуси, в 2001 году соперник А.Лукашенко на президентских выборах, а ныне просто пенсионер Владимир Иванович Гончарик пришел ко мне в день двадцатилетия свадьбы моего давнего друга, его однофамильца, Андрея Гончарика 10 августа 2005 года. Совпадение.
В.Гончарик не критиковал власть, как это всегда принято в оппозиции, хотя он прекрасно понимает, что происходит. Впрочем, как и очень многие.

Мечислав ГРИБ
Так получилось, что с Мечиславом Ивановичем мы разговаривали за несколько дней до взрыва в том самом Витебске, где он когда-то возглавлял милицию. Случайное совпадение, однако его рассказ будет прежде всего полезен тем, кто сегодня ищет злоумышленников.
Детство генерала
Родился 25 сентября 1938 года в деревне Савичи Дятловского района Гродненской области, тогда эта территория находилась "под Польшей", так что, если бы сейчас решался вопрос моего польского гражданства, я бы имел определенные преимущества. Ровно год я был гражданином Польши.
Мои родители - крестьяне. Наша деревня была пригородной. Сегодня она слилась с Дятлово, но жители не хотят терять статус деревенских хотя бы потому, что имеют право владеть гектаром земли, а у горожан - не больше 10 соток. У нас в деревне не было помещиков, школы, постоянного магазина и прочего, даже не было своей бани. Все вопросы мы решали в городе Дятлово.
В семье мамы было трое детей, но она очень скоро осталась одна, ибо ее сестры умерли. В семье отца было шестеро детей. В таких крестьянских семьях всегда остро стоял вопрос, кому и сколько отдать. Обычно главным наследником считался старший ребенок, который оставался "на хозяйстве", остальные дети разъезжались либо им "сплачивалась" их доля. В итоге все оставались бедными.
Отец считался грамотным человеком. Он окончил семь классов школы и поступил в училище в Вильно, где освоил профессию столяра-краснодеревщика. Он пришел к матери в примаки. По вероисповеданию был православным, мама - из католической семьи. Тогда нельзя было вступать в брак, если молодые разных конфессий. Обычно переходили в веру тех, к кому кто-то приходил. Так мой отец стал католиком. Ему понравилась новая вера. Как мать рассказывала (она умерла в 2003-м на девяносто первом году жизни. С сестрой жила в Новогрудке. Я любил ее обо всем расспрашивать, ибо то, что писалось в наших книжках, часто не соответствовало действительности), он был истинно верующим человеком, исправно молился, посещал все воскресные службы.
Кроме того, отец еще хорошо играл на скрипке и руководил городским духовым оркестром в Дятлово.
В 1939-м, если верить официальной пропаганде, нас освободили. Колхозов в нашей местности массово делать не стали. Люди работали на своих участках и платили очень большие налоги.
Мама говорила, что "при Польше" тоже было трудно и приходилось много работать, но при "первых советах" стало еще труднее, ибо налогами облагалось буквально все. "Вторые советы" были после войны.
Мой отец не любил коммунистов и не верил им. Сложно сказать, чем бы все это закончилось, но началась война. Из нашей деревни не успели призвать никого, воевали только те, кто в этот момент оказался в армии. Мужчины днем работали, а по ночам прятались от партизан. Днем - немцы, ночью - партизаны. Приходилось содержать и тех, и других, ибо за малейшее сопротивление убивали.
В нашей деревне не было немецкого гарнизона. Он стоял в Дятлово. В деревне был только один полицейский. Его семья жила в городе, а в деревню он приезжал наводить порядок. Однажды устроил засаду и убил несколько партизан, а также тяжело ранил крестьянина из соседней деревни, на чьей телеге они и приехали. Крестьянина заставили это сделать, человек пострадал абсолютно безвинно. Его ранило в живот, он кричал, но никто не помог, ибо люди боялись выходить из дома. К утру он умер. Полицейский погрузил тела на телегу и повез в комендатуру в Дятлово. Через несколько дней партизаны его выследили и расстреляли.
Этот полицейский имел к нашей семье интересное отношение. У моей бабушки были красивые братья и сестры. Один из ее братьев вернулся из Одессы, куда ездил на заработки, и начал свататься к девушке. Оказалось, перешел дорогу какому-то местному. И тот подговорил будущего полицейского, чтобы тот разобрался, что последний и сделал. Он ранил брата моей бабушки ножом в живот, и тот умер. За убийство дали несколько лет. Он отсидел и вернулся в деревню. Младший брат убитого решил отомстить, купил пистолет и выстрелил. Попал в грудь. Раненого отвезли в больницу, он выжил, а "мстителя" отправили в тюрьму.
Во время войны бывало разное. Вначале к нам приходили местные евреи, которые прятались в лесах от гетто и концентрационных лагерей. Они хотели есть и не нахальничали, люди сами давали им еду, картошку, сало. Вскоре начали приходить другие партизаны. А потом - партизаны с детьми: Забирали все подчистую. Был случай, когда такой "партизан" пришел с ребенком, вытряс все. А мальчик ему и говорит: "Папа, мама говорила, чтобы ты нитки посмотрел". Поэтому мое отношение к подобным "борцам", мягко говоря, неположительное.
Сложилась такая ситуация, когда в деревне стало невозможно держать скотину. Все забирали. Однако крестьянам нужно было как-то кормить свои семьи, поэтому они покупали поросят и держали у своих знакомых в Дятлово. Так поступили и мы.
Про нас кто-то "стукнул" партизанам, и ночью они к нам нагрянули. Всю семью поставили к стенке и начали выяснять, где кабан. Дед отпирался, но когда они дали очередь поверх голов и пообещали сжечь деревню, бабушка созналась. Деду приказали привезти кабана в пущу.
Выполнить приказ было сложно. Поймают немцы - расстреляют за помощь партизанам. Поймают другие партизаны - расстреляют за помощь не им.
Таковы были реалии. Поэтому, наклеивание нам позднее ярлыка "находился в оккупации" вряд ли можно назвать справедливостью. Тех, кто трудился в тылу, приравняли к участникам войны, а мы несколько десятилетий отмывались.
Дед отвез поросенка. По дороге нарвался на чью-то засаду, ушел, его ранили в ногу, пуля пробила голень. Партизаны выдали ему справку, которой никто так и не воспользовался.
Рана начала гноиться. Через несколько лет он умер.
Послевоенная жизнь
В 1944-м нас освободили от немцев, и мужчин начали призывать в Советскую Армию или Войско польское. Был еще один вариант. "По состоянию здоровья" отправляли на работы в шахты. Люди предпочитали идти на фронт. Из нашей деревни ушло 22 человека, возвратилось трое, один из них вскоре умер от ранений.
Начались "вторые советы", однако в лесах еще "партизанили" десять лет. Кто-то по идейным соображениям, кто-то просто грабил. Последнего партизанского командира по фамилии Гоман убили в 1954 году и привезли в милицию в Дятлово. Людей приглашали посмотреть.
В начале пятидесятых стали образовывать колхозы. Как в "Поднятой целине", только в малых масштабах. Приезжали из райкомов партии, собирали собрания, заседали по нескольку дней, ибо люди не хотели идти в колхоз. Уговаривали, заставляли.
В нашей деревне сделали колхоз, пахотную землю отобрали у всех. Тех, кого не удалось "сломать" назвали единоличниками и нарезали участки поначалу на окраинах колхозных владений. Через год снова попытались сломать. Не получилось, и землю у них вовсе отобрали, то есть обрекли на голодную смерть.
Первый год был относительно нормальным. Наш колхоз кое-что выделял маме за труд. Потом его объединили с более крупным хозяйством (раз в десять) и стали "платить" только трудоднями. Не меньше 330 в год. В конце года был окончательный расчет - мама принесла 15 килограммов зерна. Это за год работы!
Тех, кто не выполнял план по трудодням, жестоко наказывали. Обрезали приусадебные участки, то есть обрекали на вымирание.
После войны семья расстрелянного полицейского вернулась в деревню, четверо малых детей. В колхоз их, естественно, не приняли, что означало голодную смерть. Возле их дома было колхозное гумно. Бригадир заметил, что картофель начал убывать. Сделали засаду и поймали мать этих детей. Ей дали десять лет "по указу от 1947", а детишек разбросали по разным детдомам.
За трудодни заставляли работать десять лет, паспортов у колхозников не было. Документы выдавались только, когда кто-то уезжал на работу или учебу. Чтобы их получить, нужно было разрешение председателя колхоза, которого тоже наказывали за разбазаривание фактически бесплатной рабочей силы. Никаких пенсий у колхозников не было.
Так и жили. Часть людей жили в землянках, ибо их дома во время войны сгорели. Да и в других полы были земляными. Но потиху строились:
Витебские дела
В школу пошел в Дятлово. Каждый день приходилось ходить по три километра туда и обратно. В первую смену, когда шел, было темно, возвращался после второй - тоже темно. Страшно. Дорога была мимо еврейского кладбища.
Где-то с седьмого класса пошел работать. Сначала торф копал, потом был на стройке подсобным рабочим, почтальоном. Платили очень мало, но когда ничего нет, хороши и такие варианты.
Затем поступил во Львовское пожарно-техническое училище. Через сорок лет там учился Андрей Климов.
Через три года учебы меня направили в распоряжение управления внутренних дел Молодеченского облисполкома, оттуда пожарным инспектором в Плисский район в поселок Посвилье (теперь эта территория разделена между Полоцким, Миорским и Глубокским районами). Позже мне выделили мотоцикл КА-750. Я отработал там три года. Меня забрали в Витебск. Увлекся дознанием по расследованию пожаров и поджогов. Поступил заочно на юрфак БГУ. Много интересных дел раскрыл.
Вскоре предложили идти работать в милицию заместителем начальника Железнодорожного райотдела УВД Витебска. Через несколько лет перевели на повышение - заместителем начальника областного управления, затем назначили начальником Октябрьского отдела милиции города Витебска, наверное, в то время самого крупного в области.
Поскольку милиция имела систему двойного подчинения, в начале семидесятых я стал депутатом вначале райсовета, потом горсовета. В 1981 году меня "позвали" в Афганистан, но я не прошел комиссию в Москве по причине мочекаменной болезни (тогда еще с этим считались), и меня послали в Минск начальником управления охраны общественного порядка. Через четыре года тогдашний министр внутренних дел Виктор Алексеевич Пескарев предложил мне возглавить УВД Минской области. В это время в Витебске произошли серьезные кадровые перемены, "первым" стал Кобяк, и решил заменить руководителя областной милиции. В итоге мне пришлось вернуться в Витебск, хотя в Минске мне уже дали квартиру на Немиге.
В январе 1985 года я стал самым главным милиционером Витебской области. Сразу же начал заниматься "Витебским делом". Официально считались нераскрытыми 22 убийства. Вначале изучил материалы, а потом лично объехал все места преступлений.
Каждый день первый секретарь обкома партии, председатель облисполкома и министр внутренних дел докладывали по убийствам, в Москве это было "на контроле". Все стояли на ушах. Толком никто ничего не знал, действует маньяк-одиночка, люди боятся, паника. В Витебске много было женщин. Работа в третью смену, они не хотели возвращаться в темноте.
Подключили буквально всех. Выяснили, что одна из потерпевших садилась в "запорожец" красного цвета. Через месяц ее нашли убитой. Проверили все "запорожцы" области. В числе прочих вышли и на заведующего гаражом из совхоза "Полота" Полоцкого района Геннадия Модестовича Михасевича. С ним беседовал инспектор по делам несовершеннолетних. Отчет он направил в мой штаб. Штаб располагался в моем кабинете, стулья были мягкие с красной обивкой. Ее пришлось менять, за время работы она стала "черной". Милиционер ничего не понял, а Михасевич понял все и здорово испугался. Он написал анонимное письмо в редакцию газеты "Витебский рабочий" о том, что некие патриоты Витебска выступают против коммунистов и "легавых" и скоро придут к власти. А если кто не станет помогать, то будет то, что произошло 30 августа. Именно в этот день на участке дороги Витебск - Бешенковичи нашли трупы сразу двух девочек. Это письмо передали в КГБ. Майор Швачко, видимо, не нашел помощи у своего начальства и пришел ко мне. Вообще-то ничего экстраординарного в письме не было, ибо о происшествии 30 августа оповещалось население. Смущало только точное место преступления. Письмо решили проверить. Если первый раз опрашивали владельцев машин, то в этот раз я попросил представить их собственноручные объяснения. К Михасевичу тоже пришли. Он написал. В принципе, на него никто не думал - коммунист, секретарь местной партийной организации, дружинник, трезвенник, который вообще не пьет, жена работает в магазине, двое несовершеннолетних детей. Таких не подозревают.
Хочу сказать, что мы провели довольно большую работу, сделали графологическую экспертизу 600 тысяч образцов, у меня работало 22 графолога. Много было разных курьезных случаев.
Подозрение пало на дежурного Первомайского отдела милиции. Дело в том, что именно 30 августа 1984 года он приехал в отделение связи, пошел в туалет и повесился. Его откачали и по причине психической неуравновешенности уволили из милиции. К тому же, у него был красный "запорожец". Почерк тоже был похож. Так посчитал один из "кэгэбэшников". На меня и прокурора очень сильно давили, в том числе и из Москвы, но арестовывать мы не стали.
Женщин, которые работали в милиции, уговаривали быть "живцами". Риск был колоссальным, и я радовался, насколько смелые у нас сотрудницы.
Графологи пришли ко мне и сказали, что по некоторым признакам почерк Михасевича подходит. Я попросил их молчать и послал привезти еще образцы из совхозной конторы и из Городка, где Михасевич учился в техникуме. Они вернулись и сказали, что никаких сомнений быть не может. На следующий день в воскресенье мы поехали его арестовывать. На месте его не оказалось. Решили дождаться понедельника, когда он пойдет на работу. Выяснилось, что он взял отпуск и собирался куда-то уехать. Мой давний друг выяснил, что Михасевич может быть у брата жены в деревне Горяни, где есть железнодорожная станция. Там мы его и взяли. Никакого сопротивления он не оказал. Единственный нюанс. Пока мы шли несколько сотен метров к машинам, он раз пятнадцать останавливался мочиться. Вскоре он во всем сознался. Вместо 22 нераскрытых убийств он рассказал о 43. В том числе назвал 13 считавшихся раскрытыми, по которым были осужденные, а один Тереня расстрелян.
Кое-кто намекал, что лучше будет Михасевича убрать. Дескать, все концы в воду, но мы решили отдать его правосудию. Охраняли как зеницу ока. Прежде всего, от родственников и знакомых убитых.
Невинно осужденных освободили, слепых, больных, кому-то из них купили телевизоры, холодильники, кому-то дали квартиры.
К наградам нас не представили, хотя и обещали. "Витебское дело" постарались быстрее забыть. В некотором роде мы даже стали виноватыми. Мне генеральское звание задерживали. Министр так и сказал, что в Совмине и ЦК колет глаза мое "Витебское дело".
Через три года из бюллетеня КГБ я узнал, что за него кого-то наградили, но выяснить, кого конкретно, не удалось.
Авторское послесловие
Стать спикером Верховного Совета 12-го созыва Мечислав Гриб поначалу отказался. Уломали.
Мы разговаривали с ним 19 сентября 2005 года. Честно говоря, мне было неудобно напрягать столь почтенного по возрасту и положению человека. Он приехал ко мне буквально через несколько часов после телефонного звонка. Очень оперативно, что не удивительно, ведь он долго носил на плечах погоны.

Ольга ЗАВАДСКАЯ
Как и любая мать, она ожидает какой-либо весточки о сыне, хотя все прекрасно понимает. Предлагаемый вашему вниманию монолог, может кому-то показаться в некотором смысле спорным, но суть именно в этом.
Ольга Григорьевна стала "политиком поневоле", и потому ее рассказ особенно ценен, ибо говорит именно мать, а не те, кого мы видим на телеэкранах и митингах.
Почти счастливое детство
Ребенок я послевоенный, родилась в апреле 1947 года в Киргизии, где служил мой отец. Он был юристом. Мне было восемь месяцев, когда мы приехали в Минск. С тех пор я здесь живу.
Послевоенные годы были трудными, но мы особой нужды не испытывали. Папа работал в Министерстве юстиции. Мама, как могла, помогала всем родственникам.
Закончила сорок вторую школу в 1965 году. Мой брат старше меня на шесть лет. Он был режиссером белорусского телевидения. Так сказать, одним из первых поднимал БТ. Жаль, что так рано ушел из жизни. Я его очень уважала. Он был для меня настоящим примером, чье мнение всегда было довольно весомое. Порой даже авторитет родителей был меньшим.
Я сызмальства мечтала стать медработником. Моя мама в то время работала медицинской сестрой процедурного кабинета во второй клинической больнице. Естественно, у нас в доме были шприцы для разных инъекций. У меня был плюшевый медведь, которого мама каждый вечер подвешивала за ушки, чтобы с него стекала вода - я училась делать уколы.
После школы я поступала в медицинский институт. Неудачно. Провалила химию, ибо не очень хорошо ее знала.
Год проработала в той же второй больнице на кафедре хирургии в лаборатории, где готовились материалы для кандидатских работ врачей, занимавшихся научной работой. Со второго раза поступила в мединститут. И в это время успела выйти замуж.
Вскоре нам пришлось с мужем расстаться, потому что он пошел служить в армию. Служил он три года. Я продолжала учебу.
На последнем курсе, в 1971 году, у меня родилась дочь Лена. Долгожданный ребенок.
Тогда не было никаких декретов, поэтому через несколько месяцев после окончания вуза я пошла работать.
Свою трудовую деятельность, как принято писать в анкетах, начинала в первой детской стоматологической поликлинике, которая находилась напротив оперного театра.
Спустя полтора года у меня родился сын Дима.
По-прежнему не было никаких декретных отпусков. Поднимать детей помогали мои родители. Папа уже вышел на пенсию, поэтому за дочкой присматривал преимущественно он. Благо она была очень спокойным ребенком.
Я работала очень напряженно. Все-таки своя семья, двое детей. Хотелось в материальном плане не сковывать себя. Мы жили вместе с моими родителями, совсем недалеко от места моей работы.
Насчет жилья в жизни было всякое, в том числе и съемные квартиры. Брат был женат на женщине, которая имела однокомнатную на Орловской. Периодически мы менялись жильем.
В 1977 году, когда дети уже подросли, отец согласился на размен квартиры. Мы разъехались. С тех пор я живу во Фрунзенском районе Минска. Перевелась работать в седьмую стоматологию, заведующей отделением.
Недетские проблемы
Через несколько лет мне предложили вернуться на прежнее место работы с повышением, но длилось это недолго.
При всей моей коммуникабельности, не удалось найти общий язык с главврачом, да и с Леной возникли проблемы. Она, как говорят педагоги, "начала нарушать общепринятые в школе нормы поведения".
Я вернулась в седьмую стоматологию и попросила работу, связанную со школами, чтобы быть поближе к дочери. Это, конечно, помогло.
Так получилось, что Лена не стала дальше учиться. Она хотела быть парикмахером, в то время при технологическом техникуме были соответствующие курсы. Год мы готовились, занимались там с художниками, но когда пришло время поступать, вдруг курс парикмахерского искусства, к сожалению, перестали набирать.
Что же касается Димы, то я его перевела из 32-й школы, которая была с углубленным изучением английского языка, ибо он давался ему трудно. Два последних года учебы он учился в другом месте.
Помню, поначалу его не хотели брать, ибо считалось, что из 32-й школы уходят только лоботрясы. Поскольку меня знали, проблему удалось решить довольно быстро. Впоследствии у Димы сложились хорошие отношения с директором школы. Дима очень любил всякие концерты, дискотеки, директор школы доверяла уму радиоузел, все инструменты, даже большие суммы денег для закупок каких-то вещей.
Очень любопытный момент. Когда сын выпускался, он получил грамоту от райкома комсомола, не будучи комсомольцем. До сих пор меня навещают его одноклассники, значит, Диму уважали.
Мне снова предложили повышение. С 1986 года я работала во второй стоматологической поликлинике заведующей отделением. Это уже взрослая стоматология.
Что касается моей личной жизни, то она была счастливая в течение 24 лет. В последнее время появился третий человек, который всегда лишний. Произошел разлад в нашей семье. С мужем пришлось расстаться. Мы остались друзьями. К сожалению, в дальнейшем у него не сложилась жизнь. Они, правда, не расстались, но у него не все гладко. Он приезжает. Мы встречаемся. Растут внуки. Дед с ними видится.
Трое внуков. Старший Юра, Димин сын. Ему уже 14 лет. Взрослый парень. Как сложится его жизнь, трудно сказать. Я надеюсь на лучшее и желаю ему успехов.
Поскольку на БТ работал мой брат, после школы Дима пошел на телевидение. По его совету он устроился помощником оператора БТ.
Работа у сына шла хорошо и, отслужив в армии, он снова вернулся на свое место.
Тогда же он заочно поступил в институт культуры. Проучился семестр и бросил, хотя с учебой у него все было нормально.
В операторстве он продолжал совершенствоваться, у него есть свидетельство о повышении квалификации. Пять или шесть лет он проработал на БТ.
Ему доверили снимать поездки президента. Он его сопровождал в официальных визитах, даже во время отдыха.
Однажды он сказал мне, что ушел с белорусского телевидения и буквально с завтрашнего дня работает в корпункте ОРТ.
Для меня это было чем-то экстраординарным. Я расстроилась и, всплеснув руками, сказала: "Что ж ты наделал, сынок? Разве можно просто взять и уйти с работы, где у тебя есть перспективы роста?"
Работу он очень любил, круг общения расширился, изменилось видение многих событий.
По характеру он молчун, лишнего не скажет.
Всем известна история, когда его с Шереметом посадили. Полтора месяца тюремного заключения тоже в своем роде - школа мужества.
Я уверена - там его ломали. После выхода ему нужно было какое-то время, чтобы адаптироваться. Наверно, неделю его буквально носило из угла в угол. Он достаточно сильно был возбужден. Перед его освобождением в прессу дали информацию, когда он точно будет дома.
В объявленное время он не появился. Мы его искали еще сутки. Оказалось, после освобождения его поместили в гостиницу, в буквальном смысле слова, под домашний арест. Приглашали туда корреспондентов, предлагали подписать какие-то бумаги. Он ничего такого не сделал. А по телевидению говорили, что Завадский якобы признал свою вину и покаялся. В действительности ничего подобного не было.
Когда он вернулся, мне говорил, что готов лезть назад через тюремную стену.
"Чеченский след"
После этого его лишили аккредитации в Беларуси, а без работы Дима не мог, и поехал в Чечню.
Там он был два раза и подолгу. Снимал боевые действия.
Увиденное наложило отпечаток. Он не любил говорить на эту тему. Когда приезжал из командировок, на вопросы отвечал немногословно.
Подтверждал, что было страшно, что свистели пули. И не более.
А по поводу рокового интервью "Белорусской деловой газете", то я думаю, что он по своей воле не стал бы подобное озвучивать в прессе. Увиденным и услышанным он поделился с Шереметом, а тот сразу понял, что можно сделать очень хороший материал.
Известие про его командировку в Чечню для меня было полной неожиданностью. Сын просто сказал, куда едет, у меня даже не было времени обдумать всю эту ситуацию. В любом случае я бы не противилась, ибо для сына это была его работа.
Он с детства всегда решения принимал сам. Я старалась его не ломать. Во время учебы в школе был такой случай, когда он решил идти с ребятами разгружать вагоны, чтобы заработать. Я не возражала, сказала только, что буду против, если он на уроках начнет спать. На что сын ответил, что все будет нормально. И не соврал.
Из Ханкалы он почти не звонил. Разговоры были очень короткими. Дескать, жив, здоров, все хорошо.
Уже потом, глядя кадры документальных фильмов, мы осознавали, что все это снял он, что он пережил и какие опасности ему грозили.
Конечно, как у матери, у меня душа разрывалась, но я понимала, что что-то изменить невозможно:
Без работы он мучился, молчал, слонялся.
Я не согласна, что это была личная месть Игнатовича, по одной простой причине - слишком все хорошо было организовано.
Дима любил рыбалку. Если у него выпадало после съемок свободное время, он даже в пять часов дня мог пойти на ближайшее водохранилище с удочкой. Один! Если бы кто-то хотел ему отомстить, таких возможностей было множество.
За все время существования аэропорта Минск-2 не было ни одного случая угона машин. А тут вдруг исчезло старое авто, его владелец иск потом отозвал. Выяснилось, что на нем по доверенности ездили какие-то кавказцы: Сам хозяин вдруг оказался в аэропорту: Словом, клубок раскручивали без особого рвения:
Политик поневоле
Арест Димы для всей семьи явился стрессом, как раз приехала дочь в гости. Все сидели за столом, обедали, и вдруг - звонок в дверь. Открываем, стоят молодые люди в штатском, у одного из них - наручники, дверь подперли ногой. Они показывают повестку, причем адрес в ней указан неточно. Другой номер квартиры. Они там побывали и поняли, свою ошибку.
Это было так неожиданно, что мы растерялись, и Дима спросил меня, что следует делать, хоть он и понимал, что это предложение, от которого невозможно отказаться.
Может, это совпадение, но с утра у нас перестал работать телефон, а у меня были ключи от соседской квартиры. Хозяйка уехала на дачу и попросила меня поливать цветы. Это позволило мне позвонить на ОРТ и объяснить ситуацию.
Диму увезли, и мы трое суток не знали, где он. Обошли все адреса - пограничные войска, КГБ, МВД. Везде нас отфутболивали. Только потом мы узнали, что он находится в гродненской тюрьме.
Суд в Ошмянах был, словно снег на голову.
Я понимаю, что исчезновение Димы используют в политических целях. И власть, и оппозиция. Могу с полной уверенностью сказать, что Дима никогда осознанно не вникал в "большую" политику. Думаю, он хорошо понимал, что это достаточно грязное дело, ибо многое видел своими глазами. Скорее всего, он где-то что-то случайно увидел или услышал, но мне очень трудно представить Диму, который публично высказывает свои политические симпатии. А то, что он очень "грамотно" исчез, говорит о том, что кому-то из политиков это было нужно:.
Простит меня Бог, но я считаю, что никаких спекуляций не было бы, если бы власть не давала поводов для двусмысленности. Если бы не молчали те, кого многие годы подозревают в причастности к случившемуся, тема давным-давно была бы закрыта.
Я далека от политики, заняться ей заставили обстоятельства. Единственное, что я уже поняла, что это не самое благородное занятие. Любой политик использует имеющуюся у него информацию, как ему выгодней.
Авторское послесловие
Мы разговаривали 28 апреля 2005 года. Ольга Григорьевна пришла в гости по моей просьбе с букетом желтых роз. Они очень долго не вяли. Наверное, в этом есть что-то свыше, ибо я был хорошо знаком с Димой. Вместе мы ездили на рыбалку. Это было за месяц до исчезновения.

Алексей ИСАЕВ
В мае 2005 г. директор Национального музыкального театра Алексей Исаев награжден медалью Ф.Скорины, с чем мы его от всей души и поздравляем. Однако наш разговор не об этом. По просьбе автора Алексей Николаевич (в феврале 2005 г. ему исполнилось пятьдесят) рассказывает о своей жизни.
Первая мелодия
Моя история самая обыкновенная, ничем особенным не примечательная, как и судьбы многих моих сверстников. Я родился 1 февраля 1955 года в деревне Алешино близ города Егорьевск, что в ста километрах от Москвы.
Бегал босиком, играл в футбол, зимой ходил на лыжах, катался на коньках. Мне очень хотелось научиться играть на аккордеоне. Семья была достаточно бедная, жили скромно. В нашей деревне не было ни одного случая, чтобы кто-то учился в музыкальной школе, поэтому, услышав о моем желании, родители, наверное, подумали, что это детская "дурь". Они ведь были совсем простыми людьми, и нетрудно представить их реакцию, когда семилетний шпендель говорит о желании учиться музыке. Они долго этому как бы сопротивлялись, ибо нужно было ездить в город, никто толком не знал, каковы условия учебы, требования к ученикам. Словом, можно только представить, о чем они тогда думали.
Наверное, нечто подобное есть в каждой сельской местности.
Клуб, библиотека, магазин, школа, церковь, кладбище, а вокруг - деревни. Чтобы всем было недалеко добираться.
В школе было четыре класса, а до восьмилетки нужно было ходить около трех километров, а оттуда еще пять километров ехать до музыкалки. Причем, поступал я сам, без родителей. Постучали по клавишам - попросили воспроизвести звук, похлопали в ладоши - проверили ритм, затем предложили спеть. Сказали, что берут, попросили на следующий день прийти с мамой.
Она мне не поверила. Во всем убедилась в "музыкалке". Там ей сказали: ваш сын хочет "на аккордеон", но там только один педагог и класс уже набран, давайте "на баян". Через год можно перевести.
Так я стал музыкантом. Наверное, когда детей заставляют заниматься музыкой, происходит самое ужасное. Человеку можно отбить всякое желание. Меня никто не заставлял, я сам этого хотел.
Как и любому деревенскому пацану, мне хотелось погулять, но вместо этого несколько раз в неделю я ездил в "музыкалку".
Получалось следующее. Утром я шел три кэмэ в восьмилетку, после уроков возвращался домой, обедал, брал ноты, опять шел три кэмэ к восьмилетке, там садился в автобус и ехал пять километров до музыкальной школы. Так продолжалось четыре года.
Потом поступил в музыкальное училище.
В 14 лет с друзьями мы создали вокально-инструментальный ансамбль, играли на танцах. Я играл на баяне, один мой друг - на аккордеоне, другой - на ударных, два парня - на трубах, два - на саксофонах. Было интересно. Они жили рядом с домом культуры, а я на отшибе.
Это сейчас климат стал помягче, а раньше трещали тридцатиградусные морозы, ветер продувал насквозь. Весной и осенью грязь непролазная. Чистишь туфли до блеска, гладишь брюки до идеальных стрелок, но все равно видно, что тебе пришлось много идти пешком. Я всегда завидовал тем, кто жил недалеко.
На третьем курсе я бросил учебу. Пошел работать в сельский Дом культуры художественным руководителем.
Буквально через полгода меня призвали в армию, где, я считаю, мне тоже очень повезло. За время службы я был 180 суток вне части - 80 дома и 100 в увольнении.
Первый раз я женился в армии, мне еще не было 19 лет. Тогда казалось, что если я не женюсь, то на моей девушке обязательно женится кто-нибудь другой, и все в этой жизни рухнет.
Учил сына начальника политотдела дивизии играть на баяне. После ужина надевал парадную форму и шел к полковнику домой. За это получал увольнительные.
Служил в авиации. Теперь, когда вижу "МИГи", "сушки" или бомбардировщики дальнего радиуса действия, имею представление, что это такое. Я лазил по этим самолетам, заправлял их керосином.
Уволился в запас, устроился на работу в Дом культуры поближе к дому и не думал, что вновь стану музыкантом.
Мне было 20 лет, родился первый сын, Алексей.
Как-то лежу на диване и говорю: "Мама, а сын-то у тебя неуч". Попросил ее сходить к директору училища. Может, меня восстановят.
Пошла, а директор ей и говорит: "Мария Никитична, мы же его не выгоняли, он сам ушел". И действительно, мои заявления с просьбой об отчислении несколько раз рвали.
Кроме того, ей посоветовали, чтобы я пришел сам. Дескать, уже семейный человек, растит сына.
Пришел, волнуюсь. Меня восстановили на том самом курсе, с которого ушел.
Позже, когда уже учился в Красноярске в консерватории, осознал, что в Егорьевском музыкальном училище была очень хорошая школа.
После службы нужно было кормить семью, и кроме работы худруком, было руководство ВИА в ресторане и свадьбы, где я играл на баяне. Я был очень популярным баянистом, меня расписывали на несколько месяцев вперед.
Превратности судьбы
До службы в армии я ездил поступать на вокальное отделение в Гнесинский институт.
Дело в том, что в Егорьевске я учился на хоровом отделении по специальности "вокал". Мой педагог Игорь Качмеровский, он заканчивал Бакинскую консерваторию одновременно с Муслимом Магомаевым, обладал великолепным баритоном, но никогда не выступал на концертах. А на вопрос "почему?" отвечал, что у него всегда была "боязнь сцены". В узком кругу он мог красиво спеть, но выйти на всеобщее обозрение не решался.
Я всегда говорю, что ощутить себя артистом довольно просто.
За несколько минут до начала сеанса в кинотеатре необходимо выйти перед первым рядом заполненного зала и начать "искать" среди зрителей своего знакомого. Ощущение будет, будто все в зале смотрят только на тебя, хотя на самом деле это далеко не так.
Качмеровский предложил мне сделать сольную программу. После второго курса учебы в Егорьевске я поехал в "Гнесинку", в Ленинград.
Там меня послушали и посоветовали идти в их музыкальное училище. Дескать, набор в институте очень маленький, всего несколько человек. И тут я проявил норов. В Егорьевске я уже перешел на третий курс, а мне предлагают вновь поступать. Плюнул и ушел.
Сегодня с высоты прожитых лет понимаю, что это были, как говорят в Одессе, две большие разницы.
: Муж моей двоюродной сестры работал в Норильске заместителем начальника крупного строительного управления и предложил мне более "денежную" работу изолировщика с зарплатой в четыре раза больше моей. Это без "полярок", ибо там каждые полгода добавляется 10%.
Через три-четыре года можно купить машину и уехать из Норильска обеспеченным человеком, ибо это город не для проживания, а для зарабатывания денег.
Я приехал, пришел в бригаду изолировщиков. Тогда сдавалась вторая очередь Надеждинского металлургического комбината. Мне выдали брезентовую робу, каждый сантиметр которой покрыт слоями разной краски. Меня подняли на пятидесятиметровую высоту и показали досточку шириной 30-40 сантиметров. По ней нужно было пройти с краскопультом, пристегнувшись монтажным ремнем. Высоту я, мягко говоря, не люблю.
Я нашел работу в одном местном ресторане в вечернее время. Тогда обязательно нужно было брать "совмещение", и мне его в строительном управлении не дали.
Я обиделся и ушел работать в школу.
Работал там хорошо, даже отлично. За три года работы мне вручили больше десятка почетных грамот. Думаю, сегодня вряд ли какой-нибудь учитель может похвастать таким количеством, ибо это невозможно теоретически и практически.
У меня было три вокально-инструментальных ансамбля. Седьмые-восьмые классы, девятые-десятые и четвертые-шестые (девочки). Это было почти тридцать лет назад.
В школе меня любили. Среди преподавателей было всего несколько мужчин. Я, меня называли "пеньщик", трудовик и военрук.
Как перспективного специалиста, меня направили поступать на исторический факультет Красноярского педагогического института, с прицелом на директорство в школе.
Там увидел объявление о приеме в местную консерваторию. В частности, по классу "вокал". Сразу вспомнилась неудачная попытка поступить в "Гнесинку". Решил еще раз попробовать.
Преподаватель Иофель, которая воспитала Диму Хворостовского, Колю Утилина и многих других, послушала меня и сказала: историков больше, чем певцов, идите к нам.
Она меня сагитировала пойти на второй курс подготовительного отделения, сказав, что гарантий поступления в консерваторию нет никаких. Мне тогда было 25 лет. Год я учился на ПО консерватории и на заочном отделении истфака. Когда стало ясно, что я буду певцом, бросил истфак.
Мне было жаль уезжать из Норильска. Я плакал.
Когда учился в консерватории, Иофель редко меня называла по имени. Говорила: "Алексей Николаевич" - ведь из всех я был самым старшим и солидным в плане профессионализма.
Я всегда мечтал стать эстрадным певцом, но не получилось. Я закончил консерваторию в 31 год, а для начала карьеры на эстраде это поздно.
В свое время что-то помешало мне стать солистом Ленинградского мюзик-холла. Я тогда учился на пятом курсе, а они возвращались с гастролей в Китае и остановились на несколько недель в Красноярске. Это было обычной практикой, возвращаясь домой, мюзик-холл подбирал для себя кадры.
Я спел арию мистера Икс. Не впечатлило. Дескать, Захаров лучше поет. Тогда я предложил послушать "эстраду". Они остались в восторге, и меня сразу же повели к тогдашнему руководителю мюзик-холла Рахлину. Сказали, что хороший баритон и нужно брать. Тот назначил прослушивание на следующий день.
Я "перегорел", ибо казалось, что мечта вот-вот сбудется. Всю ночь не спал. Утром на уроке вокала мой голос перестал звучать.
Вечером меня слушали под фортепьяно. Я сейчас понимаю, что в коллективе, из которого практически ушел Сергей Захаров, были свои претенденты. Микрофон оказался не тот, что нужно, и фортепьяно я не слышал. Тогда "минусовок" у меня не было. Кроме того, Рахлин приказал поставить микрофон, я не знал, что делать с руками. В итоге "не приглянулся".
Потом Рахлин мне советовал приехать в Ленинград, но я этого не сделал. Я получил приглашения из нескольких театров. Сразу же начались гастроли, и мне уже было не до поездок.
Так распорядилась жизнь, и я ни о чем не жалею.
За мной директор Барнаульского театра оперетты ходил два года, уговаривал приехать к нему. Еще мне было предложение из Ростова-на-Дону. Иофель по этому поводу сказала: Барнаулу ты делаешь одолжение, Ростов делает одолжение тебе.
В Барнауле я проработал восемь месяцев, и все-таки Ростов-на-Дону меня переманил. Там я работал шесть с половиной лет. Потом приехал в Минск.
О семье
Я как бы живу в долг. От людей я получил столько хорошего, что мне еще долго отдавать.
Сегодня мы живем с женой Светланой, сыном Никитой и моей мамой, которой пошел 82-й год. Папа, к сожалению, умер одиннадцать лет назад. Он был замечательным человеком, простым работягой на заводе. В нем было столько порядочности, честности, доброты! Я взял от него процентов тридцать. Это был уникальный человек.
Со Светланой мы поженились почти десять лет назад.
Меня пригласили на место в театр артиста Гриши Харика, который здесь много лет был солистом и уехал в Америку. Получилось так, что его поклонница, ценительница искусства со стажем Клара Васильевна как бы перенесла свое внимание с Харика на меня.
Она и предложила мне жениться. И кандидатуру подобрала: в школе, куда она водила внуков, была молодая учительница. Клара Васильевна взяла у меня для нее приглашение на спектакль. Моя будущая жена пришла со своей мамой. Потом мы познакомились. Осенью 1995 года расписались.
Никите семь с половиной лет. Он своеобразный рождественский подарок, родился 7 января.
Сын закончил первый класс. Я не спрашиваю, кем он хочет стать. Он несколько часов в день поет, сам для себя придумывает какие-то номера. Танцует, создает сценические костюмы. Возможно, он будет иметь отношение к театру, но это решать ему.
Авторское послесловие
Мы разговаривали 15 июня 2005 года у Леши дома. Во время нашего разговора несколько раз звонил "мобильник" Исаева. До боли знакомая мелодия арии мистера Икс. Ее "закачал" наш общий знакомый - заместитель начальника Дома офицеров Борис Шихов.

Андрей КЛИМОВ
Еще раз хочу подчеркнуть, что в отличие от некоторых не считаю Климова сумасшедшим. Как верно подметил один мой хороший знакомый, если бы Андрей предложил провести на Октябрьской площади концерт симфонического оркестра, можно было бы сказать, что у него "крыша поехала". Климов предложил "революцию". Это в его стиле.
Андрею дали полтора года "химии". Он подал кассационную жалобу в Минский городской суд. Я решил воспользоваться тем, что его еще не отправили.
Кризис номер один
Мне скоро сорок лет. Есть такое понятие - кризис среднего возраста. Он сам по себе воспринимается каждым мужчиной весьма болезненно. А тут еще и "революция".
Плюс исчезновение Гончара, которого я хорошо знал, и смерть Карпенко. Отсюда и соответствующее настроение.
Итоги подводить еще рановато, поэтому подчеркну: речь только о половине жизни.
Честно говоря, я жалею, что родился в СССР, в неполной семье, учился в "плохой" школе. Сожалею, что у меня не было настоящих друзей.
Даже годом рождения я не совсем доволен. Мне нужно было родиться в "средние века", во времена ВКЛ, или в конце семидесятых - начале восьмидесятых прошлого века, тогда становление личности пришлось бы на жизнь в свободной стране.
Будем откровенны, это уже был не тот СССР, где за прослушивание "Голоса Америки" можно было серьезно пострадать. Сейчас мало кто знает, что две башни около столичного кинотеатра "Мир", где сейчас установлены ретрансляторы сотовой связи, раньше были "глушилками".
Когда-то Пушкин сожалел о месте своего рождения. Только сейчас, после второй "отсидки", я начинаю его понимать. Неординарному человеку сложно себя проявить в "не свое время".
Первые три класса школы я учился хорошо, потом пошел в спортивную на плавание. Туда меня определила мама. Два раза в день тренировки, хлорка разъедает глаза. Честно говоря, мне было не до учебы. К тому же после тренировок я любил взять клюшку или футбольный мяч - и во двор. Это было с четвертого по шестой классы. Я учился очень условно.
Потом, наверное, гены взяли свое. Я стал читать запоем. Мои предки по линии матери являлись интеллектуалами и созидателями. Это были дворяне, которые затем стали буржуазией. Фамилия - Пивоваровы. Весьма состоятельные люди, в свое время известные всей Украине.
Я рос без отца. Были три вещи, на которые мама никогда не жалела денег - фрукты, книги и отдых. К слову, о книгах. Я собирал макулатуру, сдавал, получал талончики на покупку. Собрал около 2500 книг.
Во времена моего детства было модно слушать "Голос Америки". Мне нравилась группа "Пинк флойд", особенно альбомы "Стена" и "Обратная сторона луны". Я застал бум "Машины времени". Мне также повезло, что в библиотеке подсунули солженицинский "Один день из жизни Ивана Денисовича".
В школе были довольно суровые законы. Они меня закалили. Практически на каждой перемене были драки, доходило до крови.
Я благодарен пионерским лагерям, которые прошел. Там научился играть на гитаре, написал свое первое стихотворение, первый раз поцеловался, научился стрелять из автомата Калашникова на "Зарницах", разжигать костры и любить природу. До сих пор у меня понятие "Родина" ассоциируется с сосновым лесом. Запах смолы.
Наступил момент, когда мне нужно было определиться с поступлением. Я не был отличником, зато окончил курсы английского языка в ДОФе. Сносно знал иностранный. Выбрал МГИМО. Почему? Хотелось посмотреть мир.
В справочнике прочел, что для поступления в МГИМО нужно направление комитета комсомола. Я тогда еще не знал, что это нарушение норм законодательства. Своеобразная уловка, чтобы отсеять всех, кто не относится партийной элите.
В райкоме комсомола столкнулся с наглым самоуверенным хамством. Какой-то мальчишка сказал, что я никто, он меня первый раз видит, и "послал".
После этого я два месяца не выходил из дома. Успокаивал нервы тем, что читал Мориса Дрюона "Проклятые короли", пребывал в дикой депрессии. Откровенно говоря, ждал повестку из военкомата. Я очень хотел в Афганистан, умереть.
Наверное, мама почувствовала это. Рассказала про Львовское пожарно-техническое училище. Хорошо тем, что не нужно служить срочную. Лейтенантские погоны, профессия. А потом можно поступать куда угодно. Я согласился.
С училищем мне повезло. Львов в начале прошлого века был одной из столиц Австро-Венгрии. Я вдохнул воздух европейской цивилизации. В здании нашего училища когда-то была резиденция австрийских королей.
Жизнь еще раз надо мной посмеялась. Я закончил с "красным" дипломом училище и получил направление в Минск. Положенный год отработал, пришел в отдел кадров УВД Мингорисполкома за направлением для поступления. Когда сказал, куда собираюсь поступать, это вызвало, мягко говоря, недоумение. Мне так и сказали: "Ты что, парень, сошел с ума?".
После определенной заминки мой выбор остановился на истфаке БГУ. Это тоже было неординарным. Мне так и сказали: нам не нужны историки. Предложили поступать в Высшую пожарную школу. Я уперся. В итоге пошел на юридический факультет.
В пожарной части, где я служил начальником караула (изначально хотелось быть инспектором, чтобы ни от кого не зависеть), многое вызывало возмущение. Водитель пожарной машины приходит на работу пьяным! Я начал всех строить. Поначалу начальник пожарной части Макович ко мне присматривался с подозрением. Дескать, что это за "шварценегер" нашелся. Как раз тогда набирала обороты борьба с пьянством, и он опасался, что я начну жаловаться. С ним мы скоро нашли общий язык, я стал для него "страшилкой". Провинившимся он говорил: отправлю в караул к Климову:
Кризис номер два
Позже, когда я уже работал в пожарном управлении, мне довелось первый раз побывать за границей. В Польше. Судя по количеству бомжей и алкоголиков, которые вокруг нас ошивались на рынке, жили поляки немногим лучше нашего, но там я глотнул свободы. Вернулся и сразу же написал рапорт об увольнении.
Ушел в бизнес. Не для того чтобы быть богатым - свободным. И здесь еще раз пожалел, что родился в маленькой стране. Для бизнеса нужен размах. Российский, а лучше - американский.
Когда понял, что вокруг происходит "нето", стал политиком. Мне открытым текстом сказали, кому следует платить, иначе буду сидеть. Я отказался. Сел.
В дни освобождения был по-настоящему счастлив. Казалось, начинается новая жизнь, но я ошибся. В ОГП выполнял роль статиста. Мое имя нужно, мои мозги нет. Меня недолюбливали коллеги по партии. Дескать, я нувориш, а они нет.
Как слепой котенок, тыкался по различным государственным инстанциям. В милиции обложили матом. Всюду давали понять: бывший зэк - бесправный человек. Я почувствовал, что снова хочу в тюрьму. Там я был более свободен, мог что-то требовать.
Очень горжусь, что смог добиться неположенные стол и стул, стал работать. Мог на зоне строгого режима ежедневно ходить в библиотеку. Со мной здоровались воровские авторитеты. У них своя психология, в их понимании я "ломал власть".
"Нашелся" Женя Огурцов, с которым мы написали несколько книг. Мне казалось, что они должны были объяснить мое мировоззрение. Вместо этого поползли слухи о том, что "Климов покупает журналистов, он ничего не пишет:". Одному из таких людей предложил в редакции "Народной Воли": "Запираемся здесь в кабинете, и я пишу главу о вас и при вас. Не стесняясь в выражениях. Если это получится в том стиле, в котором написаны книги, я имею право, не опасаясь судебного преследования, публично плюнуть вам в лицо, и вы назовете себя сволочью". Он ретировался.
Потом была история с эпизодом об "исчезновениях". Мне казалось, все знают, кто был организатором. Следователь прокуратуры говорит: "Вы ненормальный человек. Все нормальные люди считают, что так не может быть:". Он предложил сделать психиатрическую экспертизу. После этого я перестал к нему ходить. Заявил, что экспертизу делать добровольно отказываюсь.
Любопытно, что в это же время меня начали травить коллеги-оппозиционеры. Вопрос: кто из нас помогает власти?
Я не жалею, что опять оказался в тюрьме. Мне Господь предоставил возможность подумать над своей жизнью. Только во второй раз оказавшись на "Володарке" я понял, зачем живу и что вокруг происходит.
"Толчком" стал прием рядовыми (не начальниками) сотрудниками. Они спрашивали: "Климов, что ты здесь делаешь?" Я называл свою 342-ю статью. Они отвечали, что никто по этой статье не сидел, и интересовались, что это такое. Я объяснял. И тут они говорили вещи, от которых мне стало стыдно: "Что ж ты так плохо революцию подготовил? Никто ничего не знал. Мы бы сейчас жили в другом государстве:".
Чтобы не было кризисов
Предприятие Андрея Климова. Банк Андрея Климова. Газета Андрея Климова. Это не мания величия.
Дело в том, что на первом этапе "бизнеса" это был чисто коммерческий ход. По аналогии с европейскими предприятиями на заре капитализма. У партнеров подобное должно вызывать доверие.
Затем это был уже имиджевый ход.
Кроме того, я думал о будущих наследниках.
Честно говоря, не ожидал, что в сознании многих произойдет своеобразный сдвиг. Советские люди в некотором роде закомплексованы. И то, что я не боялся называть своим именем бизнес-структуры, позволило раскрепостить массу людей. Каждый человек - уникальность, индивидуум.
Мы все понимаем: жизнь заканчивается смертью. Изначально человек, родившись, ведет обратный отсчет от того, что нам дано, к тому, что будет забрано. Смысл нашего существования - как можно быстрее проявить себя. Если бы этого не было, мы бы превратились в амеб.
Самое главное в том, что я научился воспринимать людей такими, какие они есть. Благодаря этому жизн