Уроки революции (1): Как не надо строить российскую политику

Борис Долгин

С инаугурацией Виктора Ющенко оранжевая революция, которую прежде так хотели назвать каштановой, завершилась. Основные ее этапы прошли еще в конце прошлого, 2004 года. За год до того, в конце 2003 года прошла основная часть грузинской «революции роз», формально завершившись президентскими выборами в январе 2004 года. Правители и оппозиция постсоветских стран со «старым режимом» находятся в напряженном ожидании, где же рванет в нынешнем, 2005-м.

Что говорит политический календарь? 27 февраля в Киргизии состоятся парламентские выборы, а 30 октября – президентские. 6 марта – парламентские выборы в Молдове. Всенародных президентских там не бывает. Главу государства определяет парламент. В этом же году могут состояться довыборы в обе палаты парламента Казахстана – если будет реализована разрабатываемая действующей при президенте Национальной комиссией по вопросам демократизации реформа. Порой поговаривают и о возможности переноса на 2005 год президентских выборов в Казахстане. Весной исполняется два года президентским выборам в Армении, по итогам которых состоялись массовые выступления, закончившиеся решением Конституционного суда о признании результатов, обусловленном проведением через год референдума, который должен эти результаты подкрепить. В 2004 году референдума не было, что вызвало акции протеста оппозиции.

Цветными революциями пугают в столицах республик. Пугают ими и в Москве. На недопущение перерастания социальных волнений во что-то большее будет активно направлена политика власти в России, решили даже повременить с забриванием студентов, чтобы не совпали волнения по разным поводам. Хотя и само забривание – вместе с массой других мер – будет направлен на то, чтобы не допустить радикализации молодежи. Скоро даже, наверное. вспомнят словосочетание «молодежная политика» и назначат кого-нибудь ответственного за то, чтобы никакая «Пора» или «Кмара» не свила себе отечественного гнезда. Перспективы «революции» в России – тема отдельная, пока во многом теоретическая, а, вот, необходимость как-то строить политику в отношении вполне реальных процессов у соседей по СНГ – уже вполне практическая. Известно, что дурак отличается от умного человека тем, что не учится даже на собственных ошибках. Попробуем немного поучиться.

Первый внешний признак, объединяющий ситуации в Грузии и на Украине – это однозначная поддержка Россией «старого режима» (в Грузии – пассивная, на Украине – активная). Ни один этих режимов (как и те, которые будут шататься в этом году) не был по отношению к России однозначно дружественен (правда, как и она к ним). Однако в такой принципиально переломный, заведомо трудный для большинства постсоветских стран момент как реальная угроза передачи власти отнюдь не наследнику, Россия не могла оставить старых партнеров.

На недавней встрече с Виктором Ющенко Владимир Путин сказал, что Россия никогда не работала закулисно на постсоветском пространстве, в том числе и с оппозицией: «Мы работаем только с действующим руководством и делаем только то, что оно просило».

Именно здесь одно из принципиальных различий в подходах к подобным ситуациям России и Запада. Различие, на наш взгляд, способствующее очередным «поражениям».

Победа действующей власти ни в коем случае не должна быть аксиомой для России или нашей целью – в этом один из главных уроков из «цветных революций». Она может быть лишь одним из возможных средств. Цели же могут быть связаны с продвижением политических, экономических или культурных интересов (скажем, с расширением сферы использования русского языка или инструментов для пропаганды российской культуры), с улучшением положения рускоязычного населения, наконец, с какими-то идеологическими установками (неподдержка диктаторских режимов или недопущение прихода к власти политического ислама и т.д.). Понятно, что цели эти во многом могут быть взаимосвязаны, а могут и противоречить друг другу. Но именно исходя из них и должно проектировать средства, среди которых может быть и поддержка существующей власти, и поддержка оппозиции, и обеспечение баланса между ними и т.д.

Но и перенос цели «внутрь» еще не гарантирует грамотности тактики. В ситуации реальных общественных разногласий необходимо перестать ставить на одну лошадь (не важно – правящую или оппозиционную). Одним из важнейших принципов в формировании отношения к выборам должно быть следующее: любой реальный их результат не должен стать проигрышем России. Это не значит не вмешиваться в выборы вообще. Нет ничего более естественного, чем какие симпатии или антипатии на политическом поле соседней или просто традиционно значимой страны, равно как и попытки повлиять на результат игры. Вопрос только в том, чтобы, во-первых, влиять не ради процесса, а эффективно (включая учет общественного резонанса в самой стране, где проходят выборы), во-вторых, не так, чтобы это препятствовало отношениям с менее симпатичной стороной – в случае ее победы.

Был, правда, еще один случай, когда Россия вмешалась до неприличия жестко – в Абхазии – и там все вроде бы закончилось не так плохо. Хотя до сих пор не понятно, как аукнется в настроениях общества и элиты неприкрытое продавливание московского кандидата и мандариновый шантаж, а также – не возникнут ли принципиальные противоречия между президентом и вице-президентом на этапе особенно острого противостояния той «третьей силе» (вероятно, президентской «Семье»), которая даже после достижения компромисса пыталась сорвать переголосование – ведь, в первоначальном раскладе она ставила именно на нынешнего вице-президента.

Если говорить о назревающих ситуациях, то нет никаких оснований для Москвы однозначно поддерживать в Молдове Владимира Воронина с его Партией коммунистов. При всех надеждах на принципиальное улучшение отношений, оно не состоялось, Ворониным провалено было подписание соглашения о реализации мирного плана Дмитрия Козака и т.д. Это не значит необходимость играть против него, а тем более поддерживать однозначно прорумынские силы, но установить постоянные партнерские отношения с право-центристским блоком «Демократическая Молдова» просто необходимо. Тем более, что в этой стране есть уже неоднократный опыт передачи власти оппозиции.

Не намного проще ситуация в Киргизии. Тамошняя оппозиция отнюдь не намеревается разыгрывать антироссийских карт, если мы сами не вынудим их сместиться в эту сторону. Пока она относительно раздроблена, но и с ней важно быть в контакте, разумеется, не прерывая такового и с действующим руководством.

Ситуация в Казахстане тоже приближается к «цветной». Но там еще многое не прояснилось. Впрочем, контакт с имеющим сильные позиции в оппозиционном движении спикером парламента предыдущего созыва вполне умеренным Жармаханом Туякбаем кажется просто необходимым.

Еще один принципиальный тактический момент – не оправдывает себя ставка на дополнительный раскол голосующего общества. Выборы рано или поздно закончатся, а осадок останется. Причем, у обеих частей. Если это будут сопоставимые части, то они скорее всего найдут определенно взаимопонимание между собой (победитель обязательно сдвинется в сторону побежденного), пожертвовав при этом отношением к неприемлемому для остальных внешнему патрону. Причем, так не случится с Западом – и потому, что он никогда не обрубает мостов во взаимоотношениях даже с несимпатичной ему стороной, представляющей существенную часть населения, и потому что не ставит на раскол, и потому, что отношение к Западу вообще вряд ли может являться поляризующим моментом для значительных масс наших экс-сограждан. Не стоит, скажем думать, что все те на Украине, кто даже голосовал за Януковича, являются противниками евроинтеграции.

В украинскую кампанию таким полуфантомом было противостояние на выборах Запада и Востока. И результаты выборов и массовые акции в поддержку Ющенко в Харькове и Днепропетровске говорят о частичной надуманности этой схемы. Происходящее в столице Украины свидетельствует о том же. Региональные различия на Украине, несомненно, присутствуют. Только они гораздо сложнее этой двухчленки (или даже трехчленки – включая центр) и с политическими предпочтениям на момент выборов этого года соотносятся достаточно сложно. За годы независимости часть этих противоречий, коренящихся во многовековой истории, постепенно стали сглаживаться. Российские политтехнологи насыпали в подживающие раны немного соли – ситуация обострилась, но все равно не в той степени, как им бы того хотелось.

Участвовавший в украинской кампании политтехнолог Сергей Марков достаточно прозрачно описал, как именно украинскому избирателю навязывался новый «главный нерв» избирательной кампании, новый дискурс – «культурно-цивилизационное противостояние русско-украинского большинства против галицийского меньшинства». Размер этого «меньшинства» он оценил в 15 -20%.

Неужели за этим мифом ничего, кроме старых противоречий не стоит? Конечно, стоит. Но уже более внимательный взгляд Булата Нуреева уловил (если отбросить оценочные моменты и достаточно спорный экономический анализ) гораздо более сложную картину: «Первый «уличный» ресурс Виктора Ющенко – горожане города Киева, в массовом порядке поддержавшие Ющенко и также массово выступившие против Януковича... в этот социальный ресурс Ющенко входит какая-то часть населения Харькова, Днепропетровска, Одессы. Ющенко олицетворяет для них тип «европейского политика», несущего «европейский образ жизни»».

Кучма в 1994 году во втором туре выиграл достаточно уверенно. Причем. действительно во многом на Юго-Востоке, на русскоязычии и т.д. Но за десять лет во многом изменилась точка деления (например, реальные экономические интересы, принципиально различные для разных частей и даже отраслей Юго-Востока), а при попытке навязать старую, мы получаем немного другие результаты.

Хуже всего, что в плену политтехнологических мифов, во многом созданных нашими политтехнологами для вполне конкретной кампании оказалась наша же политическая элита. А отсюда еще один очень важный урок: необходимость достаточно четко различать аналитиков и технологов. Теоретически человек может пытаться совмещать в себе обе функции, но в некоторых местах они входят в заведомое противоречие. Это урок как для политической элиты, так и для СМИ и их читателей: если мы знаем, что сколь угодно авторитетный политтехнолог непосредственно вовлечен в кампанию, его можно использовать как заинтересованный источник информации, но никак не как аналитика. Закончится кампания – ради бога. Но и тогда надо будет делать поправку на внутреннюю включенность в ситуацию. Попытка принимать построения технологов за чистую монету со стороны обычных читателей чревата только когнитивным диссонансом, когда факты уж совсем перестанут влезать в построенную концепцию. Но подобное использование политтехнологических продуктов политической элитой чревато запрограммированными провалами государственной политики.

Одним из таких провалов стало личное участие в политпиаре одного из кандидатов лично президента России – от вояжей перед первым и вторым туром до вошедшей в анекдоты истории с поздравлениями Виктору Януковичу.

Конечно, были не только провалы. Трудно не согласиться с Виталием Лейбиным, когда он пишет, что Россия выиграла в «усилении экономического партнерства с Украиной, облегчении поездок граждан», а также в том, что «оба кандидата в разной форме, но поддержали усиление статуса русского языка на Украине, к чему нужно будет апеллировать впоследствии».

Возможно, кто-то на Украине также будет благодарен нам за то, что теперь ее вхождение с большей готовностью будут рассматривать – на всякий случай – в Евросоюзе или в НАТО, а также за то, что в результате обострения ситуации вокруг выборов саму эту страну знает куда больше жителей земли.

Труднее согласиться с той мыслью, что «хоть кому-то стало очевидно, что для того, чтобы иметь влияние в СНГ, нужно самим иметь сколько-нибудь приличную рожу. Что для эффективной внешней политики нужно иметь человеческую внутреннюю политику и нормальное отношение к своим гражданам. Что… настоящих результатов можно добиться лишь привлекательным идеологическим, гуманитарным и экономическим предложением”. То есть кому-то это, может быть и стало ясным – урок действительно очень ценный, но, судя по тенденциям во внутренней политике и очередным акциям по поддержке сепаратизма в Грузии и Молдове, нашей властью вывод был сделан совершенно другой.

28 января 2005.

Текст на сайте polit.ru

Россия на перепутье: Уроки революции – 2

Обсуждение темы «цветных революций» и возможности их воспроизводства в очередных странах случайно или не очень совпало с нарастающими с разных сторон прогнозами приближающихся радикальных перемен в России.

Ирина Хакамада говорит, что революция – это не путь, который можно выбрать, а судьба. Лилия Шевцова пишет о нарастании в стране признаков системного кризиса, Виталий Найшуль в своей лекции провидит грядущую новую «революцию», которая рискует вновь «забыть» сделанное на предыдущих этапах, начать строить «с нуля», Глеб Павловский в своей лекции предупреждает об опасности революции в связи со своей теорией о 10-15летних циклах перехода идеологической власти к недавней оппозиции, что заканчивается полной сменой повестки дня. Порой звучит даже классическая формула: «Верхи не могут – низы не хотят».

При этом речь идет об очень разных сценариях кризиса – даже в рамках прогнозов одних и тех же экспертов и политиков – от прихода «железной руки» из-за пределов окружения нынешнего президента до бунта низов. Но при этом подспудным фоном служат все те же события в Грузии и на Украине (порой сближаемые также со свержением Милошевича в Сербии и бархатными революциями в Восточной Европе).

Обращение к этому опыту закономерно, но чтобы понять, в какой степени оно обосновано, требуется определенное обобщение произошедшего, не выхватывание случайных деталей, а поиск структурных свойств. В прошлой статье мы остановились на уроках подобных революций в части выстраивания внешней политики России, в этой нас будут интересовать закономерности самих революций и применимость их к отечественной ситуации.

Легко заметить принципиально важное граничное условие проведения цветных революций: режим не должен быть ни сверхжестким, не позволяющим никаких горизонтальных форм консолидации (Туркмения) или вытесняющим их на полузаконную периферию общественной жизни (Белоруссия), ни слишком открытым – тогда просто оказывается незачем ломиться в открытые ворота (так, в Молдове для победы оппозиции массовые протесты могут просто не понадобиться – ее опыт мирной передачи власти уже достаточно велик).

Россия, как и другие потенциальные кандидаты на «цветную революцию» по этому критерию находится между названными полюсами.

Существенным фактором, мешающим жесткой реакции власти на подобную революцию является более или менее консолидированная ее ориентация на сближение со странами, исповедующими либеральные ценности.

Мы писали о мифологичности противопоставления двух основных украинских кандидатов по принципу отношения к России. В рядах большей части украинской элиты давно достигнут консенсус о движении на Запад при сохранении определенных связей с Россией (ни у кого из серьезных наблюдателей, думаю, не было сомнений в предвыборном характере внесения Кучмой корректировок в оборонную доктрину). То же самое можно было сказать практически обо всей грузинской элите еще перед «революцией роз».

Ни Шеварднадзе, ни Кучме, ни Януковичу образца прошедшей кампании не подошел бы вариант сохранения власти при условии изменения направления движения (сейчас ситуация с последним могла измениться, поскольку пока никто кроме отдельных кругов в России, похоже, не готов на него ставить). Отсюда необходимость держаться в рамках определенного коридора легитимности в глазах Запада.

Белоруссия и Туркмения опять представляют собой другую крайность. Киргизия и Казахстан здесь достаточно близки Украине и Грузии. Россия чуть подальше. Наша власть очень не хотела бы рвать с Западом без особой на то нужды, но могут быть ситуации, когда такой вариант будет рассматриваться всерьез. Ничего похожего на консенсуса в элите относительно того, куда мы движемся, как и отметил в упомянутой лекции Виталий Найшуль, не наблюдается.

Принципиальная готовность, не прибегая к крайнему насилию, пойти на поражение была в какой-то степени обеспечена представлением старой власти о наличии определенных гарантий физической безопасности, а то и каких-то форм участия в дальнейшей политической жизни. Для этого нужно наличие в рядах оппозиции (или около нее) фигур, гарантии которых будут восприняты властью как достаточные, а кроме того необходимо понимание, что оппозиция, придя к власти, будет стремиться легитимизироваться в глазах того же Запада, а, значит, будет ориентироваться на образцы относительно мягких нравов.

Для последующих «революций» принципиально важно дать пример наличия болезненного, но не катастрофического выхода для экс-властей.

Революционеры, придя к власти, могут оказать своим коллегам из других стран медвежью услугу, переборщив с, возможно, вполне справедливым преследованием недавних противников. Понятно желание сделать так, чтобы впредь неповадно было (деятелям той же страны, да и властям других стран), но есть опасность поставить противников дальнейших революций в ситуацию уверенности – любые средства хороши, только бы не отдать власть, иначе никакие гарантии потом не помогут. Необходимо, скажем, создание ситуации, когда поражение «преемника» Путина или неудача с каким-нибудь из продвигаемым властью сценариев конституционных преобразований не означала бы ничьих личных катастроф.

Но если Казахстан и Киргизия несомненно имеют в рядах оппозиции фигуры, которым власть могла бы доверять, а также имеется понимание ценностных ориентиров оппозиции, то в России и в этом вопросе, кажется, полной ясности не существует.

Способствовала победе революций и сложная идентификация силовиков и спецслужб во многих постсоветских странах. На их памяти произошел разрыв легитимности этих служб. Они стали служить фактически новым государствам, конкурируя с экс-коллегами и экс-начальниками. В качестве одного из эффектов это могло отчасти релятивизировать авторитет текущей власти – в пользу… народа.

Если не считать упомянутые диктаторские режимы, наименьший «разрыв легитимности» наблюдался в России. Мы не видим оснований вслед за Лилией Шевцовой констатировать «отсутствие эффективной и лояльной вождю силовой структуры, готовой к насилию». То есть об эффективности судить трудно, но никаких принципиальных сомнений в лояльности власти, усиливающей роль силовых структур, активно содействующей пропаганде их достижений, увеличивающей из года в год расходы на их содержание, у нас нет. Ситуация противоположных позиций МВД и госбезопасности на Украине или открытого разнобоя в стане силовиков и спецслужбистов в Грузии у нас крайне маловероятна. На перестроечной волне и противостоянии властей это было возможно в 1993, но в ситуации монолитной центральной власти и господства роли противоположной общественной тенденции этого ожидать не стоит. Определенные же усилия к тому, чтобы в противостояние не могли сыграть регионы были предприняты сначала жестким восстановлением подчинения местных силовиков центру, а теперь и изменением принципов формирования губернаторско-президентского корпуса.

Год назад в статье «Почему молодежь не станет авангардом либерализма» мы указывали, что традиционно служащая одним из локомотивов общественного переустройства молодежь склонна участвовать в ярких, радикальных проектах, а сам по себе либерализм – в отличие от множества иных идеологий – к радикализму не располагает. Радикализм чаще может появляться за счет национальных, социальных, религиозных и т.п. «примесей» в либеральном салате. Опыт Украины, нынешней России, да и Грузии (что стало более заметно на фоне последующих событий) продемонстрировал потенциал подобных сочетаний достаточно ярко.

В Грузии эффекта удалось добиться сочетанием либерального пафоса с социальным (отчасти даже – популистским) на фоне национального: кучка жиреющей элиты, не желающей терять власть, бедствующий народ, так и недостроенное, недообъединенное государство. На Украине рецептура оказалась похожей, хотя и не тождественной: уважать волю народа, перестать грабить его через незаконную приватизацию, выстоять в борьбе с давлением извне. Сильнее был национальный (не этнический!) момент – противостояния бывшей метрополии (точнее правопреемнику, который время от времени себя пытается вести как метрополия), навязывающей своего кандидата. Момент противостояния присутствовал и в Грузии, но не благодаря действиям России (помощь Шеварднадзе осуществлялась, но не слишком заметная и сильная), а скорее самому факту ее существования – выстоять отчасти «назло», состояться как государство «несмотря на» (к статусу экс-метрополии здесь примешивалось участие России в проблеме грузинских автономий).

В нынешней России радикализирующим фактором стал социальный. По, вероятно, обоснованному мнению Виталия Найшуля, новый цикл реформ-революций в России заведомо будет строиться вокруг темы справедливости. К социальной волне пытаются пристроиться, с одной стороны, националисты, с другой, – левые либералы. Вопрос здесь соответственно – приобретет ли действительно массовая волна (в случае ее возникновения) национал-социалистический или социал-либеральный характер. Специфическую форму национал-социал-квазилиберального синтеза реализует НБП.

Роль этого явления во многом – следствие политики власти. Наличие сильной системной оппозиции обеспечивает либо отсутствие «революции», либо относительно «бархатный» ее характер. Фактическое же вытеснение оппозиции за рамки принятия реальных политических решений приводит к резкому усилению влияния наиболее радикальных ее отрядов. А дальше осуществляется перекрестная легитимизация: методы НБП легитимизируют жесткость власти по отношению к оппозиции, жесткость власти легитимизирует методы НБП.

Национальный компонент оказывается совместим с либерализмом в ситуации государств, воспринимающих себя как экс-колонии. Именно тогда возможно отчасти виртуальное противостояние экс-метрополии, проявляющееся в стремлении поддерживать независимость и интегрироваться в Запад. У нас остается выбор между национализмом этническим – культивированием противостояния между народами России и противостоянием чему-то заведомо внешнему (например, Западу или его отдельным ипостасям). Первое – верный путь к гибели страны, второе опасно, но по другим причинам. Попытки дискредитировать Запад приведут к дискредитации же связываемого с ним либерализма. Культивирование истерии вокруг Китая чревато большими внутренними проблемами при объяснении достаточно сложных и отнюдь не враждебных отношений, которые заведомо придется иметь с ним в ближайшие десятилетия.

Мы знаем примеры имперских центров, либерализовывавшихся через катастрофу – Германия, окончательную либерализацию экс-метрополий уже после полной перемены ролей и появления опыта существования в качестве отчасти зависимых стран (Австрия, Венгрия), опыты потери имперского статуса уже либеральными странами (Великобритания, Франция). Знает история и более странные ситуации – Испания и Португалия, но первая перестала быть империей еще тогда, когда проблема либерализации скорее не стояла, а последняя к середине 1970-х уже по самосознанию и не оставалась империей. Наша ситуации – разрушение империи, совпавшее с либерализацией. Результат – достаточно сильные «реваншистские» настроения, неизбежно процессу либерализации мешающие. Отсюда заведомая опасность национального компонента в общественном движении – если на что-то в этой части мы и похожи, то только на Германию.

Отсутствие или недостаточность многих факторов «цветных» революций в России означает, что попытки форсировать подобное развитие событий имеют не очень большой шанс на успех (во всяком случае – в либеральном варианте), но отнюдь не свидетельствуют, что подобных попыток не будет или что подобных шансов нет вовсе. Правда, подобный вариант будет опасней чем где бы то ни было – как для общества, так и для власти.

Средства предотвратить подобный сценарий, как мы видели, два – либо закрутить гайки до предела, либо восстановить в правах сферу политического, создать ситуацию, когда реальные общественные течения смогут эффективно влиять на процессы, происходящие в стране.

Лилия Шевцова видит большую вероятность первого сценария: «Развилка, когда еще был шанс пойти в другом направлении, уже пройдена, России, возможно, уготовано пережить испытание диктатурой, которую попытаются установить те, кому есть что терять при потере власти». Действительно многие шаги власти заставляют думать о его реалистичности.

Анализ действий власти заставляет предполагать, что попытки отговорить ее от подобного хода развития событий «патриотическими» аргументами, очередными потерянными для государства десятилетиями развития окажутся абсолютно бесперспективными. Подобный дискурс поощряется, но только во внешней риторике – «для народа». Куда действеннее здесь может быть другой аргумент: опыт Туркмении, Белоруссии, сталинского СССР показывает, что именно там элита чувствует себя наименее защищенной. Ее срезают слоями, убивают, сажают, лишают всего. К счастью, элементарное чувство самосохранения нынешней власти свойственно в очень сильной степени. Главное чтобы хватило исторической грамотности у их интеллектуальной обслуги для напоминания всего этого в нужный момент.

Вариант с возрождением, а точнее – пересозданием политики куда более сложен и требует совместных кропотливых усилий власти и общества, но об этом уже в следующей статье.

Потерять политику значит потерять страну

18 февраля 2005

Текст на сайте polit.ru

Киргизия: противоядие не помогло. Уроки революции – 3

Итак, очередная цветная революция произошла. Примерно там, где ее ждали одни и где отрицали ее возможность другие.

Как мы и писали, никакой революции закономерно не случилось в достаточно подготовленной для относительно нормальной передачи власти Молдавии, однако даже определенная центральноазиатская культурная специфика не помешала произойти ей в Киргизии, где подобный механизм не настроен, но где имелся западноориентированный ценностный консенсус элит.

Когда «Полит.ру» проводило круглый стол представителей молодежных политических организаций и представитель молодежного крыла СПС назвал Киргизию в числе возможных будущих адресов революции, достаточно мудрый мыслитель Андрей Зорин усомнился в таких прогнозах, указав именно на культурную специфику, на то, что в Азии это все будет работать немного иначе, на возможность активизации исламистов, на возможность достаточно кровавого характера событий, если они произойдут где-то там. И действительно проблема исламизма в пропаганде обеих сторон звучала, количество насилия, грабежей, мародерства качественно превышало то, что мы видели в Грузии или на Украине, но с поправкой на специфику азиатской политической традиции, все прошло куда более мирно, чем могло бы.

Один из лучших специалистов по глобальным процессам на мусульманском Востоке Алексей Малашенко, признавая наличие кризисных явлений, сомневался в возможности революции в Киргизии, позволив себе даже разбирать ее параллельно с Таджикистаном (выборы в котором мы сознательно вывели за скобки ситуаций могущих привести к «цветной» революции).

Его логика состояла в том, что в Киргизии нет единства и бесспорных лидеров оппозиции, достаточно консервативное и слишком бедное население (имеющее при этом некие «резервы выживания»), есть могущий сыграть сложную роль этнический и исламский фактор, есть активно работающий административный ресурс, куда меньшая активность и большая осторожность Запада. Факторы обозначены совершенно несомненные, но сработали они немного неожиданным образом.

Единства оппозиции действительно не было, но каждый из ее отрядов стремился продемонстрировать свою активность, в то же время однозначно блокируясь с другими в противостоянии власти.

На разногласиях мог бы попытаться сыграть Аскар Акаев, привечая более умеренных лидеров на фоне более жесткого поведения в отношении более радикальных, но сложная игра с оппозицией оказалась за рамками квалификации власти. Более того, в этом, как и во многих других вопросах власть колебалась, причем постоянным параметром политической позиции была только высока частота этих колебаний: готовность пересмотреть итоги выборов на спорных участках – утверждение итогов выборов, взятие обладминистраций – сдача обладминистраций, готовность к переговорам – уклонение от переговоров, готовность применить силу – отказ от применения силы, обещание недопустить взятия власти – отказ от реальной защиты власти.

Большая часть населения, судя по репортажам с мест, и правда до последнего не готова была участвовать в революции. Но отмеченный Малашенко факт «хотя оно бесконечно недовольно сегодняшней властью, но решиться и сменить ее на иную рискнуть не готово» создал ситуацию, когда никто не бросился защищать режим. В ситуации пассивного большинства и социально активного меньшинства, практически полностью собравшегося на одной стороне и происходит большинство классических революций (в отличие от того, что было, скажем, на Украине и отчасти в Грузии).

Отдельный вопрос – как получилось, что практически все социально активное население было вытолкнуто в оппозицию (ср. статью «Начнем сначала» о ситуации в России). Мы видим, что это не только правозащитники и деятели культуры, но и многие бывшие вполне политически системные люди: вице-президент, премьер, два министра иностранных дел и т.д. На Украине и в Грузии в оппозиции тоже хватало «бывших», но там была не только оппозиция. Наиболее ярко это проявилось на Украине – реальных, сознательных противников «оранжевой революции» тоже хватало. В Киргизии их просто не оказалось. Пресловутый квазипартийный механизм «партии власти» там доказал свою недееспособность в подобных ситуациях. Идейность по указке сверху в любой трудной ситуации оказывается не более, чем шелухой.

Как мы и указывали, у власти в таких случаях ровно два гарантированных выхода: 1) абсолютно жесткий режим тоталитарного типа с постоянным промыванием мозгов и постоянным вырезанием верхнего слоя всех элит и 2) наличие реальной ситуации политической конкуренции с возможностью выигрыша в борьбе для любой из конкурирующих сторон. Российская власть пока не выбрала ни одного из этих путей.

В распоряжении киргизской власти в качестве опоры пресловутого «административного ресурса» оказались лишь силовики и наемные «штурмовики». Как и в Грузии, в силовых структурах оказались сторонники разных позиций (с Украиной ситуация менее проясненная) со всеми вытекающими отсюда переходами на сторону восставших или уж во всяком случае моральной неготовностью слишком активно применять оружие против толпы в слишком серьезных масштабах. В этой ситуации попытки административный ресурс применить, как верно заметил Аркадий Дубнов, во многом и спровоцировали переход к революционным методам. Возврат администраций в Оше и Джалал-Абаде – переход под контроль оппозиции юга страны, а попытки силового разгона демонстрантов в Бишкеке – падение власти Акаева.

Использование угрозы исламизма не вышло за рамки пропаганды, этнический же фактор был очень грамотно учтен оппозицией, когда «народным» губернатором Ошской области стал этнический узбек.

Неоднозначность фактора бедности отметил и сам Малашенко. Самым бедным в Киргизии является Юг. Но именно он и стал «колыбелью революции».

Участие внешних сил в происходящем и правда оказалось меньше, чем на Украине или в Грузии. Да, была поддержка структур гражданского общества, выступления против преследования политзаключенных, критика прошедших выборов наблюдателями ОБСЕ, но, как признал даже не слишком любящий Запад Константин Затулин, «влияние извне в случае киргизских событий минимально – они обусловлены глубокими внутренними причинами». Хотя противоположных заявлений мы еще услышим предостаточно.

Понимание некоторой специфики региона и куда более сложной работы многих факторов должно было удерживать от слишком активного вмешательства – даже в целях демократизации. Кроме того, в военной области вполне удачно удавалось сотрудничать и с представителями «старого режима». С согласия России, функционирует база НАТО в Магасе.

Правда, наряду с обычными призывами решать все мирным путем (на сей раз менее отличавшихся у западных игроков и у России) значимыми были два достаточно заметных заявления: вечернее – главы Генштаба России Юрия Балуевского и ночное – представителей конгресса США. Балуевский сказал: «Проблема безопасности на территории Киргизии затрагивает интересы не только России, но и других государств, граждане которых находятся там. Хочется верить и надеяться, что эти действия толпы, подогреваемой различными наркотическими средствами, не приведут к полной дестабилизации в республике, которая является нашим соседом и членом ОДКБ». Это немного напоминало угрозу вмешательства. Председатель комиссии по безопасности и сотрудничеству в Европе при конгрессе США сенатор-республиканец Сэм Браунбек заявил: «Зарубежные вооруженные силы не должны играть никакой роли в происходящих сейчас событиях в Киргизии. Судьба Киргизии должна быть в руках ее собственного народа». О чем это? Может быть о России, но не исключено, что и о Казахстане, на территории которого, похоже, укрылся Аскар Акаев.

Некоторые перемены, произошедшие за ночь со среды на четверг позволяют предположить, что могло быть еще одно вмешательство – какой-то сигнал о том, что сохранение режима с помощью большой крови не будет принято на Западе.

Традиционно анекдотически отличился наш министр иностранных дел, вскоре после получения ордена «За заслуги перед Отечеством» он призвал вернуться в правовое русло урегулирования конфликта – уже после того, как возвращаться со стороны власти было просто некому.

В то же время, многих упоминавшихся нами ошибок, характерных для поведения в предыдущих революциях Россия на сей раз не сделала. При сохранении дружественных отношений с прежней властью, были завязаны контакты с киргизской оппозицией: в январе ее представители приезжали в Москву. Исходно в части внешней политики линия оппозиции ничем не отличалась от линии власти – дружба с Россией в сочетании с несколько преобладающей ориентацией на Запад. Уверенность в их договороспособности высказал еще в день революции глава комитета Совфеда по международным делам Михаил Маргелов.

Уже и Владимир Путин заявил, что Россия готова сотрудничать с киргизской оппозицией, пришедшей к власти, а также выразил надежду, что оппозиционеры возьмут ситуацию под контроль: «Эти люди нам хорошо известны. Они всячески способствовали развитию отношений между Россией и Киргизией, много сделали для становления сегодняшнего уровня межгосударственных отношений».

В данном случае мы не пытались расколоть киргизское общество, не слишком отличились посылкой политтехнологов, поэтому были отчасти избавлены от замены аналитики в СМИ разворачиванием их агиток. Впрочем, до вчерашнего вечера все равно некоторый проакаевский крен во многих СМИ сохранялся. В первую очередь – в оценке прошедших выборов, в освещении ситуации в контролируемых оппозицией областях. Кажется, немного более адекватно представляли себе ситуацию на сей раз и наши власти, хотя и не до готовности ко вчерашним событиям.

Происходящее в Киргизии позволяет также верифицировать наши гипотезы относительно тех условий, в которых могут возникать и относительно бескровно происходить «цветные революции».

Как мы и писали, киргизский режим не являлся сверхжестким, но и не был открытым, нормально приспособленным к смене власти в результате «легальной» конкуренции. Существенным фактором стала ориентация режима на сближение со странами, исповедующими либеральные ценности, а, значит, неготовность вопреки мнению этих стран, пойти на большую кровь в попытке отстоять власть.

В рядах оппозиции вполне оказались фигуры, понятные «старому режиму», фигуры, стремившиеся дать гарантии безопасности. Все оппозиционные лидеры приложили усилия для того, чтобы остановить самосуд, грабежи и т.п. Очень печально, что на Украине возможные гарантии ушедшему президенту были даны тайно и в силу этого стали предметом политических спекуляций. Возможно, глядя на эту ситуацию или с учетом возможной неполной подконтрольности процессов, Аскар Акаев пока не поспешил воспользоваться гарантиями.

В киргизской революции вновь способствовала победе сложная идентификация силовиков и спецслужб (в минимальной степени, похоже, характерная для России) – колебания между службой стране и власти (которая на их памяти в стране уже менялась).

В Киргизии, в отличие от Украины и Грузии, не работал момент «национальной» консолидации, зато «либеральные» требования были сильно окрашены в социальные тона – борьбы с захватившими основные доходные места и отрасли кланами Акаева и его приближенных.

По техническим причинам в текст статьи об этом не успели войти мысли о желательности наличия каких-то надежных каналов информации, независимых от властей. Опыт Киргизии показал, что этот фактор все же не является обязательным.

В Киргизии были использованы задействованные в Грузии и на Украине схемы легитимизации новой власти. Как и на Украине, принципиальную роль в формировании «коридора легитимности» к новому порядку играет суд. На Украине Верховный суд отменил результаты второго тура выборов, Конституционный подтвердил эту процедуру. В Киргизии Верховный суд отменил полномочия новоизбранного парламента, глава Конституционного подтвердила законность назначения премьера и наделения его полномочиями президента, а также фактическую недееспособность Акаева. Как и в Грузии, вслед за отставкой президента (в Грузии – формальной, в Киргизии – фактической) власть перешла к старому составу парламента. Отличие Киргизии, правда, в том, что успело пройти не только начало первого заседания нового парламента, но теперь этот факт стал юридически ничтожным. Старый парламент смог назначить премьер-министра, который активно формирует правительство. Он же исполняет обязанности и президента. В Грузии обязанности президента перешли к спикеру парламента, в Киргизии сначала так тоже попробовали, заменив предварительно спикера, но потом решили переиначить и посадили в кресло премьера, некогда уже занимавшего этот пост Курманбека Бакиева. В ближайших планах назначение новых выборов – вероятно, как парламентских, так и президентских.

Нет сомнения, что в обозримые сроки страну удастся взять под контроль, прекратить грабежи и насилие. Получивший ответственность за силовой блок генерал Феликс Кулов уже потребовал от сотрудников правоохранительных органов и Службы национальной безопасности вернуться на свои рабочие места и приступить к обязанностям по обеспечению безопасности в столице. Тест, по которому можно отчасти судить о грядущих действиях, – области, раньше перешедшие под контроль восставших. Генкосул России в Оше засвидетельствовал в интервью «Независимой газете»: «Внешне обстановка стабилизировалась, погромы, которые имели место, прекращены. Улицы патрулируются вновь созданными отрядами дружинников и милиции. Работают все городские службы, включая уборку улиц». Сложнее с вопросом о том, не приведет ли революция просто к смене одних кланов на другие. Здесь это вероятнее, чем в Грузии или на Украине.

Свои выводы из событий в Киргизии пообещал сделать Нурсултан Назарбаев. Несколько месяцев назад его киргизский коллега уже хвастался найденным противоядием от революций.

Текст на сайте polit.ru

	Статистика