Валасы Чэ Гевары прададзеныя за 100 тыс. $
Associated Press
Дешевые цены ее товаров – вот та тяжелая
артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены.
Маніфэст Камуністычнай партыі
Дзеці Маркса і “Кока-колы”…
Жан-Люк Годар
Андрэй Расінскі: На пачатку ХХ стагодзьдзя камунізм
быў ідэяй, якая ахапіла масы й прывяла да ўсталяваньня энэргічных таталітарных
рэжымаў. Сёньня людзі яшчэ ходзяць з чырвонымі сьцягамі і партрэтамі сваіх
правадыроў. Але камунізм ужо ня столькі ідэя, колькі тавар. Вось нядаўна
валасы Чэ Гевары прадалі на аўкцыёне за 100 тыс. даляраў…
Максим Жбанков: Что вполне закономерно.
На первом этапе коммунизм – интеллигентские упражнения
для узкого круга радикалов. Это ещё не товар, а мечта о
будущем. С научными выкладками. Впрочем, безразличными
потенциальному адресату – широким пролетарским массам.
Научность была важна как аргумент для образованного меньшинства.
Вторая стадия – это присвоение теории марксизма политическими
структурами. И построение на ее основе идеологии социального
действия. Тут уже можно говорить о тиражировании идей и
превращении их в энергию волевого преобразования реальности.
Но это тоже был не товар! Потому что денег за коммунизм
не брали. Как раз напротив – маяком коммуниста было
бескорыстное служение идее. Но уже тогда коммунизм стал
превращаться в поп-тексты, в набор агиток. В призывы на
красных транспаратах. Третья стадия связана с 60-ыми годами,
когда общий кризис системы социализма совпал с активизацией
радикальных форм марксистской мысли. Возвращение интеллигентской
популярности марксизма, реанимация троцкизма, экспансия
маоизма как аттракционных форм канонического учения.
А.: Жан-Люк Гадар раскідваў маіскія ўлёткі
і свае фільмы рабіў, як цытаты Вялікага Стырнавога…
М.: Это завершение цикла: то, что начиналось
как интеллигентская мечта меньшинства, стало успешным товаром.
60-ые – это пик массовой продажи коммунистических
идей. Красные книжечки председателя Мао, «Куба – любовь
моя», маоистские кепочки, майки с Че Геварой. На излёте
своей тоталитарной судьбы марксистская идея превращается
в популярный товар.
А.: Гэта продаж камуністычнай формы. Сама
тыповы прыклад – парастыражаваны партрэт Мао Цзэдуна,
напісаны Эндзі Ўорхалам паводле кананічнае фатаграфіі.
Мао як пэрсанаж поп-культуры. Камунізм як модны трэнд.
Дарэчы, мааізм спрычыніўся да зьяўленьне францускага постстуктуралізму –
і, адпаведна, постмадэрнізму. А вось знутры камуністычнай
сыстэмы ішло разлажэньне. Спачатку ідэалягічнымі спажыўцамі
былі кіроўныя вярхі, якія плацілі за чарговага гранітнага
Леніна. Масамі гэта высьмейвалася ў анэкдотах – і
сталася… настальгіяй з надыходам перабудовы. Як у літоўскім
парку савецкіх скульптур. А соц-арт – Ленін з кока-колай?
М.: «Опопсение» любой идеи неизбежно связано
с упрощением оригинала. И с выхолащиванием его сути. В
поп-товар коммунизм начинает превращаться, когда теряет
сакральный ореол. Современный рынок – это игра в коммунизм,
работа со знаками, за которыми не стоят реальная кровь
и насилие. Игра становится возможной, когда теряет свой
опасный характер. Точно так же в 60-ые годы европейское
общество стало играть в эстетику нацизма, в стиль СС.
А.: Нацызм быў пераасэнсаваны, як шоў-біз,
як радыкальнае сэксуальнае вычварэньне – дзесьці паміж
садызмам і нэкрафіліяй (фільмы naziplotaition). Як нацызм
праходзіць па ведамстве сэксуальнага вычварэньня, так і
камунізм ідзе па ведамстве зайздрасьці, апранутай у шаты
фальшывага спачуваньня. Зайздрасьці ў стане татальнае параноі,
што выдае сябе за справядлівасьць. Не пагаджуся, што камунізм
стаўся бясьпечным. 70-ыя гады спарадзілі тэрарызм Чырвоных
брыгадаў. Пачыналася ўсё з гульні, але гульня перайшла
ў крывавае дзеяньне.
М.: А это опасность воздействия любого
поп-товара, если он активизирует в сознании людей забытые
опасные смыслы. Отождествлять поп-коммунизм с насилием
вменяемый обыватель не будет. Но для человека социально
недовольного марксизм перестаёт быть поп-товаром и становится
личной судьбой. Когда декоративная коммунистическая идея
совпадает с отдельной линией жизни, возникает опасный резонанс.
Как и в случае с неонацизмом.
А.: Сацыёляг Іонін заўважыў, што людзі
спачатку граюць (у камунізм, фашызм) – адылі маскі
стаюцца тварам і ўсё ідзе сур’ёзна. Камунізм, які з самага
пачатку быў прывідам прышлага, здольны час ад часу ўвасабляцца.
І гэта небясьпечна.
М.: Марксизм как теоретическое высказывание
глубоко архаичен и остался артефактом XIX века. Именно
в таком ключе он изучается в любой программе вуза. Но как
политическая сила – это инструмент массовой манипуляции.
Сейчас тексты Мао, работы Троцкого или заметки Грамши сами
по себе не опасны. Опасность возникает, когда поп-продукт
совпадает с социальной нестабильностью, а растерянные люди
начинают искать новые ориентиры. Марксистская схема –
это эрзац-религия, которая обещает ясные перспективы, чёткие
рецепты действий и однозначно гарантированный результат.
Очевидно, что марксизм использует ту же провиденциальную
риторику, что и христианство.
А.: Але прынцыпова антыхрысьціянскі. І
прыкрываецца тым, што «навуковы» (а навука гэтая на практыцы
даказала сваю нішчымнасьць). Гэта сэкта псэўдасправядлівасьці,
якая запрыгоньвае чалавечую душу. Камунізм яшчэ не аджыў:
мы ходзім па вуліцах, названых імёнамі савецкіх катаў,
у кожным горадзе тырчаць стоды Ленінаў. І беларускі камунізм
застаецца прэрагатываю пэнсіянэраў.
Але, калі пакаленьні сыйдуць – будзе існаваць сталая пагроза зьяўленьня
маладзёвага камуністычнага падпольля, тэрарыстычных марксісцкіх гурткоў.
М.: А оно уже есть – в России. Национал-большевистская
партия Лимонова.
А.: А «Авангард Чырвонай моладзі»? Разам з НБП яны рэклямуюцца
ў лукашэнкаўскіх часопісах.
М.: Национал-большевизм Лимонова возникает в ситуации капиталистической
России. Где вместо коммунистической возникла новая правящая элита. Элита «питерских».
И возникает новое сообщество недовольных – тех, кто лихую эпоху 90-ых с
активной работой социальных лифтов и сказочными возможностями скоропостижного
обогащения уже не застали. Национал-большевики – это партия опоздавших к
делёжу пирога. Партия молодёжи, которая не видит для себя место в путинской России.
И естественным образом примеряет защитный френч социального протеста. У нас все
иначе. Для того, чтобы здесь возник красный молодёжный протест должна произойти
смена власти. И возникнуть то самое капиталистическое общество, против которого
сражались ортодоксальные марксисты. Пока этого нет – у «молодых красных»
нет врага. И, соответственно, нет их самих.
А.: Будзе, найхутчэй, варыянт анархістаў-антыглябалістаў. На
Плошчы ў сакавіку ўжо былі анархісты. Мо, «новыя чырвоныя» будуць не камуністамі?
М.: Говоря о реальном статусе коммунистической идеи, надо сравнить
её шансы с товарищем по ХХ веку – нацистской идеологией. И здесь есть принципиальная
разница. Нацизм как голос крови представляет собой идеологию радикального, волевого
национализма. В глобальном мире он закономерно становится маргинальным. В случае
коммунистической идеи ситуация прямо противоположная. Изначальная идея планетарного
триумфа пролетариата, обещание всемирного красного пожара делает теорию коммунизма
глобалистской. И схлёстывает ее с глобализмом американского образца. Налицо конкуренцию
глобальных проектов. С этой точки зрения миф коммунизма выглядит гораздо более
актуальным. И героичным. За коммунистическим движением тянется шлейф мучеников
идеи. Никому в голову не придёт считать мучеником идеи Геринга или, скажем, Шпеера.
Они не иконы. Они чёрное кладбище ХХ века. А левые (взять того же Че Гевару) –
это люди, красиво сгоревшие на жертвенном огне революции. И в этой энергии сопротивления –
привлекательность красной идеи.
А.: Са зьнікненьнем рэальнага камунізму (нам да гэтага пакуль
далёка) антыхрысьціянскае джала марксізму вырываецца (дый ад самога яго нічога
не застаецца, акрамя гандлёвае формы). І ў такім выпадку магчымыя альянсы нацыяналістаў,
кансэрватараў – і «новых чырвоных», якія выступаюць супраць глябалізму.
М.: Коммунистическая идея сегодня приобретает романтический
флёр. Потому что в новом мире за ней уже не стоит мощь советской империи. Рядовым
европейцем коммунизм воспринимался как форма имперской агрессии. А сейчас красного
медведя нет. Современный коммунизм теряет ГУЛАГовский акцент, тоталитарный привкус.
Он становится из идеологии сильного идеологией слабого – и в чём-то повторяет
ситуацию раннего христианства.
А.: О, не…
М.: . Коммунизм возникает и развивается, как своеобразная изнанка
христианского учения. Как вульгарный пересказ. Профанация…
А.: Без Хрыста, бяз Бога…
М.: И с этой точки зрения можно сказать, что с коммунизмом происходит
то же, что происходило с христианством. Когда возникают апокрифы и конфликты
между различными версиями учения. И возникает своеобразный красный экуменизм
в лице антиглобализма.
А.: У будучым чырвоныя будуць мець шанцы, не як ваяры жорсткай
ідэалёгіі, а як удзельнікі лякальных рухаў – у глябаліскім маштабе. Глябальныя
рухі за канрэтную абарону своеасаблівасьці і абарону канкрэтных пакрыўджаных.
У гэтым варыянце рух можа мець пэрспэктывы. Але для Беларусі, у сувязі з цяжкой
спадчынай камунізму, гэта доўга не станецца актуальным. А лепей, каб і не сталася.
М.: Но на идеологическом рынке этот товар присутствует. И имеет
чёткую целевую аудиторию. Обиженных, недовольных – которым не доплатили
и которых не докормили. Пока есть протестная аудитория, мы будем обречены встречаться
с радикальной красной идеей ещё не раз и не два. Там, где социальный порядок
будет давать сбой, всегда кто-то скажет «Долой систему!» и наденет майку с Че
Геварой. И это не заслуга идеи. Это заслуга социальной динамики – и товарной
формы, зажигающей в чистых глазах очередные красные отблески.
Топ-5 гандлёвых марак сучаснага камунізму
- Чэ Гевара.
- Чырвоны сьцяг.
- Пудзіла чарговага амэрыканскага прэзыдэнта і спалены зорна-паласаты
сьцяг.
- Бойкі моладзі з паліцыяй падчас міжнародных эканамічных форумаў.
- Сквоты.
Обсудить
публикацию
Другие публикации автора Максима Жбанкова
Другие публикации автора Андрэя Расінскага
