Об искривлении траекторий «представляемых» интересов

После затухания череды избирательных активностей, после периода летней пассивности, в России вновь обострилась проблема партийного конструирования: 31 августа ЦИК вплотную приступил к работам по совершенствованию избирательного законодательства. Проблема, которая в Беларуси как бы не существует (в том смысле, что для ее включения в реестр актуальных политических вопросов необходима голодовка депутатов, но затем она «дезактуализируется», затирается в потоке «деловой» текучки), в России всплывает словно «сама собой» – о ней одновременно напоминают представители элиты и контр-элиты.

* * *

«Намек» хрупок и прозрачен как стекло: конфликт между пропорциональной и мажоритарной компонентами смешанной избирательной системы отражает ту простую очевидность, что система работает далеко не идеально. Вопреки наличию пропорциональной составляющей, полноценные партии не сложились, одномандатники же «во все большей степени попадают в зависимость от административного ресурса, а не воли избирателя».

Более того: конструкция нынешней Госдумы словно репрезентирует ситуацию «витязь на распутье»: либо система представительной демократии выживет (а без наличия «нормальных» партий о ней говорить не приходится), либо не выживет – и тогда исполнительная власть станет еще более монолитной, а законодательная будет еще больше напоминать то, что напоминает сегодня, – «однопартийный» парламент, в котором «однопартийность» есть бесцветная констелляция человеческих атомов, оделенных «партийными» мандатами всероссийского единства (в котором все кошки серы).

Российский опыт и специфичен и универсален одновременно. Специфичен в потугах приблизить политическую реальность к универсальному идеалу представительной демократии и универсален в своей «переходной» специфичности: перед всеми постсоветскими режимами в той или иной мере стоит проблема реформирования партийной системы. Тот факт, что в Беларуси данная проблема практически не артикулируется, не отменяет ее вопиющего наличия. Случилось так, что вопрос политической и личной судьбы Александра Лукашенко делает все прочие политические и экзистенциальные вопросы «безответными». Следовательно, имеет смысл присмотреться к российскому опыту, ибо он «показателен».

Это, разумеется, не означает, что белорусский опыт (в частности, опыт партийного строительства) неинтересен. Но существует опыт и опыт. Первым иной раз можно воспользоваться, вторым пользоваться не следует. Его надлежит изучать. Подобно тому, как изучают историю болезни, не стремясь ее повторить. Белорусский опыт подобен опыту наркомана: он может быть любопытен, но не должен быть желаем.

* * *

Итак, имеется несколько предложений, приписываемых главе ЦИК Александру Вешнякову. Некоторые из них нацелены на оптимизацию существующей избирательной системы, т.е. они могут оказаться полезны даже в случае ее сохранения. Это в частности касается предложений, направленных на снижения риска представительности парламента (возврат к 5%-му барьеру), устранение такого нехорошего феномена как «депутаты-невидимки», создание мощных помех для «псевдокандидатов», которые не планируют работать в Думе (в частности губернаторов) и несколько др. Эти меры изначально рассматриваются как меры паллиативного типа. Они предназначены исключительно для того, чтобы снизить политические издержки перехода на стопроцентно пропорциональную систему.

Возможно, имеет смысл сказать о том, что каждая из двух систем – мажоритарная и пропорциональная – обладает своими специфическими преимуществами (и недостатками соответственно). При мажоритарной системе избиратели голосуют за депутатов-одномандатников (за «конкретных людей», располагающих тем или иным видом символического капитала, ценимого в конкретном избирательном округе), при пропорциональной – за кандидатов, объединенных партийным списком (т.е. за партийную платформу). Принято считать, что первая система более тесно связана с гражданским обществом и интересами округа; она предпочтительна с точки зрения так называемого прямого представительства. Вторая – с точки зрения политического компромисса, поскольку лидеры партийных списков зависимы одновременно и от избирателей, и от партийной платформы. Первая после нескольких циклов закономерно приводит к двухпартийной системе, вторая – к многопартийной.

До сей поры в России действовала гибридная модель представительства (при «пропорциональной» доминанте), которая – наверное, следует солидаризироваться со многими авторитетными комментаторами, – объединяла скорее недостатки, нежели преимущества вышеупомянутых моделей. Во всяком случае, итоги последних парламентских выборов подтверждают эту «гипотезу»: из Госдумы «вывалились» партии идеологического типа (т.е. исчезли партийные платформы, за которые можно было при случае голоснуть), символический же капитал одномандатников, как показывает опыт, плохо трансформируется в политические идеи без соответствующей партийной поддержки, а в округах забывают «своих» депутатов на следующий день после выборов.

Попытка реконструкции избирательной системы отражает усилия властей по формированию многопартийной системы – вряд ли их можно подозревать в чем-то более дурном. И все же инициативы ЦИК сопровождаются массой штормовых предупреждений. Часть из них касается принципиальных тонкостей избирательной системы: мажоритарная? пропорциональная? гибрид? (проблемы «первого порядка»). Пожалуй, они представляют интерес для относительно узкого круга заинтересованных. Другая их часть приобретает характер «радикальной» критики. Говорят, например, о том, что на российской почве никакой опыт (скажем, европейский) не приживается по той причине, что: а) менталитет «не тот», б) все происходящее происходит за счет бесплодного по существу бюрократического напора, в ) полномочия парламента урезаны и т.д. Словом, мажоритарная, пропорциональная система – в существующих условиях – все одно (проблемы «второго порядка»). Подобные рассуждения адресованы более широкому кругу потребителей, и повторять их нет необходимости именно по этой причине.

Хотелось бы уделить внимание всего лишь нескольким простым аспектам описываемой проблемы, как бы попадающих в зазор между проблемами «первого» и «второго» порядков. Другими словами, предполагается, что чужой опыт все же приживается на российской почве, хотя и прорастает в виде довольно причудливых растений. Вероятно, «чужой» опыт именно таким образом и должен прорастать – до тех пор, пока он не станет «собственным» опытом. Предполагается также, что для полноценной партийной системы не нужно предварительно готовить особую «почву», скорее напротив – нужно совершенствовать либо воссоздавать партийную систему – быть может, параллельно с «почвой», ибо эта последняя не есть некая константа.

С этой точки зрения достаточно указать: наличная избирательная система выборов и сформированных на ее базе парламентов Федерации – при всех «объективных» ее недостатках и излишествах – оказалась в известной степени адекватна эпохе «бурных девяностых». Она оказалась достаточно гибкой и работоспособной при совершенно различных партийных раскладах. Сегодня она уже неадекватна, но ведь в этом и состоит проблема.

* * *

Что же представляется наиболее важным? То, что сложившиеся (возникшие) демократические институции и процедуры могут существовать (или выживать) лишь в условиях перманентной реконструкции (реформы). Это первый фундаментальный вывод, напрашивающийся в связи с реформой избирательной системы. Быть может, не все российские аналитики добрались до этого вывода, но многие – уже (это к вопросу о «почве», на которой «ничто не приживается»; на мой взгляд как раз напротив: российская почва весьма благодатна для идей, правда, для безумных тоже).

Присмотрись мы, например, к британской избирательной системы, возможно, мы пришли бы к выводу, что она тоже в известной степени «нестабильна» (т.е. допускает новации), что эта ее «нестабильность» задается стабильностью конституционного порядка. Как тут не упомянуть белорусский опыт с его стабильными (т.е. пребывающими в состоянии стагнации) институтами и конституционным порядком, принципиально не желающим стабилизироваться. В итоге получается, что пересмотреть определенные положения конституции несколько проще, нежели внести важные поправки в избирательное законодательство.

Второй вывод, быть может, еще более важен. Связан он с осознанием невозможности построения совершенного общества, т.е. общества в котором цели, мотивы и идеалы людей полностью гармонизированы. Отсюда произрастает набор представлений о конкуренции, конфликте интересов, необходимости их согласования и т.д., а это уже – фундаментальная предпосылка осознания «полезности» партий.

Интересно, что даже многие активисты КПРФ, патриоты-народники и заединщики заговорили сегодня о необходимости мультипартийной системы – стоило им занять структурную позицию «проигравших», и они об этом заговорили. Об этом заговорил даже знаменитый гуру С.Г. Кара-Мурза, ранее все более «чревовещавший» от имени «народа» (словно «народ» в самом деле делегировал ему это право). Игровая позиция, в отличии от выигрышной (вне зависимости от того, реальный это выигрыш или предполагаемый), действительно отрезвляет.

«Конечно, наличие партии углубляет раскол общества, – манифестирует Кара-Мурза в эссе «Зачем нужны партии?»,– ибо она дает стоящей за ней социальной группе язык и самосознание. Но теперь уж поздно жалеть о потерянном рае советской солидарности, нам придется пройти через холод размежевания. Новая сборка общества начнется только тогда, когда разделенные части народа поймут себя и других, когда они смогут выложить на стол свои интересы, претензии и средства торга или давления. И все это за каждую общность и должна сделать ее партия. Хорошо работающая партия сделает это с максимальной достоверностью, она покажет истинное лицо группы, а не будет напяливать на нее маску и кричать, что она выражает «интересы народа»».

Пожалуй, под этими рассуждениями можно было бы поставить полноценную подпись согласия, если бы не одно смущающее обстоятельство. Оно малозаметно, но его логические последствия важны чрезвычайно. На мой взгляд, ахиллесова пята российской Реформы состоит вовсе не в том, что она осуществляется на дурной «почве». Она состоит скорее в том, что российский элитарная прослойка (бюрократы, реформаторы, мыслители, аналитики, комментаторы) ленятся додумать собственные идеи до конца.

Кара-Мурза, положим, додумался до того, что партия представляет не все общество, а лишь ее определенную часть. Это, как уже отмечено, важная «новаторская» идея, однако, артикулируя ее, Кара-Мурза, похоже, держится древнего представления о том, что интересы социальной группы делегируются ее представителям «напрямую» – в том смысле, что эти интересы не претерпевают (не должны претерпевать) ровным счетом никаких искажений в поле партийной борьбы. Это якобы важно с точки зрения «отчетности» делегированного перед делегирующими. Само собой предполагается, что партийная система в идеале должна представлять своеобразный слепок социальной структуры общества, его «облегченную» модель.

Нужно подчеркнуть, что как сама партийная (и избирательная) система Федерации, так и постулаты ее реформирования, в большинстве случаев критикуются именно с этих сомнительных позиций.

* * *

Мысль, которую приходится слышать наиболее часто: в России, Беларуси (и во всех странах СНГ) была введена (объявлена, легализована) многопартийность, но ее введение не было обеспечено «соответствующей» социальной базой, т.е. общество не было стратифицировано таким образом, чтобы можно было говорить о либерально, социал-демократически или каким-либо еще образом ориентированных группах; разделение на партии отражало лишь разницу в круге чтения узкого круга интеллектуалов, но вовсе не социальную стратификацию. Отсюда якобы и вытекает необходимость партийной реформы.

Моя мысль едва ли не противоположна: партийная система (во всяком случае ее парламентская часть) конкретного демократического режима в куда меньшей степени связана с «конструктивными» особенностями общества (держимся ли мы таксономии классов, страт, групп или чего-либо подобного), чем это может показаться на первый взгляд. В случае двухпартийной системы: интересы какого конкретного класса «упакованы» в партийную оболочку демократов США? Каким образом можно идентифицировать этот класс? Или для случая мультипартийной системы: чьи интересы выражают европейские «зеленые»? Быть может, они выражают экологические импульсы садоводов и лесников?

И вот что интересно: не следовало бы нам повнимательнее присмотреться к тому опыту, который нам хотелось бы адаптировать? Присмотреться хотя бы для того, чтобы ответить на простой вопрос: является ли «приобретаемый» опыт чужим, либо это собственный опыт, странным образом отчужденный, а затем возвращаемый под именем, например, «европейского»?

Не должно ли следовать из этого наблюдения, что партии вовсе не являются чистыми проводниками интересов тех или иных социальных групп, социальных таксонов, что они представляют собой относительно самостоятельные «профессиональные» образования, действующие – опять же – в относительно автономном пространстве политики. Партийная платформа «зеленых» не оформляет определенных групповых интересов. Это – лишь один из «проблемных» проектов, представленный на рынке политических мнений. Предполагается, что за «зеленых» может проголосовать представитель любой группы и страты, что никакого «автоматизма» политических предпочтений не существует.

Тот факт, что за российский СПС голосовали преимущественно представители власти, а также «малого и среднего бизнеса», а за «Яблоко» – «образованные люди», создает иллюзию, что интересы этих групп «прямо» соотнесены с партийными платформами посредством контрактов особого типа. На самом-то деле, механизм делегирования работает несколько более запутанным способом.

Избиратель редко обманывается на тот счет, что он имеет непосредственное отношение к гипер-группе «молчаливого большинства». Его выбор весьма ограничен: либо «молчать» и далее, либо делегировать свое право голоса тому, кто хотя и не всегда говорит «по делу», но все же имеется шанс, что… Словом, располагая известным набором чаяний и интересов, представитель воображаемой группы (страты и пр.) не имеет ровным счетом никакой возможности прямо транслировать их в пространство публичной политики (и он об этом прекрасно знает), и вынужден выбирать между имеющимися в наличии политическими проектами либо конкретными кандидатами.

Отсюда, по меньшей мере, следует, что не столько социальные группы формируют свои парламентские «проекции» (хотя и это возможно – особенно в случаях с различными «партиями власти»; последние легко опознаются по отсутствию партийных платформ), сколько партийные платформы мобилизуют своих профессиональных адептов (партийцев) и электоральные ресурсы. Так политические идеи становятся партийными форс-идеями (идеями-действиями, идеями-силами).

Нельзя однозначно утверждать, что между делегирующими и делегируемыми не существует никакой позитивной связи (назовем ее «вертикальной»), однако она опосредована целой массой различных «обстоятельств». И, как это не парадоксально, при мажоритарной системе связь между избирателями и избираемыми вовсе не «надежнее», чем при пропорциональной. Очевидно, что у одномандатника куда меньше возможностей реализовать свои избирательные обещания, чем у партии (парламентской фракции). Именно по этой причине он вынужден «осваиваться» в политическом поле, прибиваясь к какой-нибудь партийной оси. В конечном итоге, как уже сказано, при благоприятном стечении обстоятельств мы имеем двухпартийную парламентскую систему (с беспартийным «промежутком»), в наименьшей степени проявляющей способность к адекватному «усвоению» интересов избирателей.

Посему понятно, что затеваемая реформа имеет целью некоторым минимальным образом учесть интересы социальных групп (т.е. сблизить наличную социальную разнарядку с набором проектов будущего).

* * *

Обычно политическая аналитика предельно внимательна к этой «вертикальной» связи при том, что все «горизонтальные» отношения остаются вне поля ее зрения. Речь идет о специфических условиях и правилах самого политического поля (в котором вынуждены существовать и действовать партийные образования). Именно эти неписанные законы и правила неизбежным образом деформируют «закон представительства», обеспечивая вполне естественное отклонение электоральных «интересов» от их «естественных» траекторий.

Если Кара-Мурза говорит «А» (партии представляют не целое, но часть), то должен говорить и «Б»: интересов, осознающих себя как «частные» не существует. Всякий интерес осознает себя как «главный», «доминантный», а, следовательно, должен быть возвращен сам себе после соответствующей политической обработки. Возвращен в фатально извращенном виде. Если быть более точным, этот интерес должен быть сопряжен, согласован с другими интересами, зачастую ему противостоящими.

Одних из комментаторов обращает внимание на следующее обстоятельство: лидеры оппозиционных партий (Зюганов, Жириновский и т.д.) «нередко шли на компромиссы с властью по важнейшим вопросам (назначения премьеров, бюджет, важнейшие законы), громко критикуя власть по проблемам, имеющим скорее эмоционально-пропагандистский, чем политический смысл. Одномандатники, среди которых преобладали беспартийные центристы, в критических ситуациях шли с властью на тактический союз против оппозиции».

Это «странное» поведение партийцев и беспартийных (неизбежно клеящихся к главному политическому домену), которое неоднократно подвергалось критике с позиций несоответствия условиям «контракта с избирателем», следовало бы признать вполне нормальным и оправданным. В политическом поле действуют специфические правила (которые, впрочем, также могут выступать ставками в игре), следование которым не только необходимо, но и оправдано с точки зрения «профессиональной» политической солидарности (хотя с точки зрения солидарности с внешней группой они могут представляться «ненужными» и «вредными»). Вообще говоря, по ту сторону этих правил не существует никаких политических компромиссов, а все «солидарности» ненадежны.

* * *

Возможно, наилучший способ для избирательной системы избежать подозрений в нечестности (одна из главных забот российской политологии) состоит в том, чтобы согласиться с некоторыми очевидностями. Их не следовало бы замалчивать (положим, делать вид, что партии в самом деле «представляют» чьи-то интересы). Их следовало бы специально оговорить, и это значит – ответить на вопрос о пределах «компетенции» избирательной системы как таковой. Едва ли вообще стоит конструировать идеальные системы «на все времена», а затем полагаться на их гарантированные эффекты.

Все вышесказанное имеет определенное отношение к белорусской ситуации. Прежде всего в том смысле, что актуальные проблемы российской политики рельефно оттеняют проблемы, которые все более активно замалчиваются у нас дома. И все же сегодня для все большего количества людей становится очевидно, что «партия единственной власти» не может представлять интересы «всего общества», причем она может представлять их в тем меньшей степени, чем меньше альтернативных проектов представлено на легальном политическом рынке. Отсюда, по меньшей мере, следует, что реформа (пусть даже стихийная) партийной системы неизбежна. Для власти любая партийная система является подлинным пугалом, поскольку узаконивает наличие общественных трещин, которые ей страстно хотелось бы завесить лубочной картинкой социальной гармонии.

Янов Полесский

03.09.2004

Другие публикации автора

Перейти к списку статей

Открыть лист «Авторы : публикации»

	Статистика